Шукшин Василий Макарович - Рефераты и сочинения - Сюжет и герои одного из рассказов В. Шукшина

Все рефераты и сочинения

Сюжет и герои одного из рассказов В. Шукшина

Творчество В. М. Шукшина, прозаика, кинодраматурга, режиссера, актера, развивалось по своим глубоко индивидуальным законам. Шукшин открывал возможности разных жанров и видов искусства, их тяготение к единству, блестяще реализуя этот синтез.
Колыбелью творчества В. Шукшина стала деревня. Память, размышления о жизни вели его в село, здесь он видел острейшие конфликты, которые побуждали к глубоким размышлениям о жизни. Он писал романы, сатирические комедии, сценарии. Но, на мой взгляд, наиболее полно талант В. Шукшина раскрылся в жанре короткого рассказа.
Герои Шукшина — сельские жители. Важнейшей основой обрисовки характеров стал быт, повседневность. Интересна деталь: герои Шукшина почти не показаны в труде. Автор считает, что бытовая сфера жизни способствует более глубокому раскрытию характера человека.
В. Шукшин вывел новый тип героя. Его “чудики” своим существованием, поступками опровергают узость и ограниченность обычных представлений о человеке и жизни. Это фантазеры и мечтатели. Причем мечтают герои Шукшина о вещах недостижимых: об изобретении лекарства от рака (“Митька Ермолаев”), избавлении мира от микробов (“Микроскоп”) и т. д.
Одним из самых любимых мною произведений В. Шукшина является рассказ “Даешь сердце”. Начинается он с описания необычного случая: “Дня за три до Нового года, глухой морозной ночью, в селе Николаевке... гулко ахнули два выстрела... И кто-то крикнул:
— Даешь сердце!”.
Эта почти детективная завязка приводит к неожиданному развитию сюжета. Оказывается, что стрелял ветфельдшер Козулик, самый незаметный человек в Николаевке, появившийся здесь полгода назад. И вот этот неразговорчивый мужик пятидесяти лет, “полный и рыхлый”, выскочил ночью из дома и “дважды саданул из ружья в небо”.
Его поступок озадачил всех, особенно участкового милиционера, который с нескрываемым удивлением узнает, что ночной “салют” произведен в честь небывалой победы в медицине: в далеком Кейптауне была впервые осуществлена пересадка человеческого сердца.
В. Шукшин — блестящий мастер диалога, тонко, через систему фраз, он выстраивает два мира: один, где господствует обюрокраченное мышление; другой — мир чистого сердца и искреннего порыва.
Участковый не понимает, зачем нужно было палить в небо, нарушая “общественный порядок трудящихся”, если этот “патологический случай” произошел не в родной Николаевке и не с ближайшими родственниками'Козулина: “Мало ли еще будет каких достижений! Вы нам всех граждан психопатами сделаете”.
Однако кульминация еще впереди. Участковый, не желающий понять Козулина, задает последний и самый главный вопрос: “А чего вы-то салютовать кинулись? Ведь это не по вашей части победа-то — вы же ветеринар. Не кобыле же сердце пересадили”. И вдруг тихий Козулин вспыхнул, весь напрягся и закричал: “Не смейте так говорить!”.
Как много выразил Шукшин в порыве своего героя. Этот пятидесятилетний мужчина, не вызывающий к себе никакого интереса, наверное, в молодости мечтал о чем-то великом, хотел стать знаменитым хирургом, совершать научные открытия, избавлять людей от смерти. Но это не сбылось. Живет герой бобылем, ни с кем дружбы не водит, занимается не тем, о чем мечтал. Однако в этом угрюмом человеке сохранились стремление к высокому и какой-то по-детски чистый восторг перед небывалым, перед тем, о чем и мечтать-то было невозможно. Потому и вскочил ночью, и начал стрелять в небо. Пусть не он, а кто-то другой совершил научный подвиг. Разве в этом дело?
Образом Козулина Шукшин опровергает ограниченность обедненных представлений о человеке и жизни. Его герой, названный участковым “шизей” и “контуженным”, оказывается духовно выше и тоньше тех, кто призван вершить судьбы людей, хоть и в местном масштабе.
Финал рассказа печален: Козулину легче согласиться с тем, что он “шизя”, чем объяснить свой поступок. К сожалению, в нашей жизни нет места высоким порывам.
Однако рассказ, на мой взгляд, все же о том, что в жизни человека всегда есть место для мечты, для высокого вдохновения, для понимания красоты поступков и свершений. Этой верой в человека, в глубину его души пронизано все творчество Василия Макаровича Шукшина. Это доверие к человеку ощущается и в романе “Любавины”, и в горькой истории Егора Прокудина (“Калина красная”), и во многих рассказах писателя, так рано ушедшего от нас.

Тем временем:

... Нынешний год хорош уже тем, что, какие бы потери ни ждали нас в этом году, он не будет хуже, чем прошлый год, или 1944-й, или начало зимы и весна 1945-го. То были урожайные годы по части потерь.
   Когда мы встречали этот год в Сан-Вэлли, Айдахо, с шампанским, купленным в складчину, кто-то затеял игру, состоявшую в том, что нужно было проползать на спине под натянутой веревкой или под деревянной палкой так, чтобы не коснуться ее животом, носом, шнурами тирольской куртки или еще чем-нибудь. Я сидел в уголке с мисс Ингрид Бергман, попивая складчинное шампанское, и я сказал ей: «Дочка, этот год будет худшим из худших». (Эпитеты опускаются.) Мисс Бергман спросила, почему я так думаю. Для нее пока все годы были хорошими, и ей трудно было со мной согласиться. Я сказал, что недостаточный запас слов и плохая дикция мешают мне объяснить подробнее, но есть много разрозненных примет, которые не предвещают ничего хорошего, а это зрелище богачей и весельчаков, ползающих не то под палкой, не то под натянутой веревкой, еще укрепляет мои дурные предчувствия. На том мы и покончили.
   Итак, эта книга впервые вышла в свет в 1929 году, в тот самый день, когда разразился крах на нью-йоркской бирже. Иллюстрированное издание должно появиться нынешней осенью. За это время умер Скотт Фицджеральд, умер Том Вулф, умер Джим Джойс (чудесный товарищ, непохожий на официального Джойса, выдуманного биографами, тот, что однажды в подпитии спросил меня, не кажутся ли мне его книги чересчур провинциальными); умер Джон Бишоп, умер Макс Перкинс. Умерло и много таких, кому следовало умереть; одни повисли кверху ногами у какой-нибудь бензоколонки в Милане, других повесили, худо ли, хорошо ли, в разбомбленных немецких городах. А сколько умерло безвестных, безымянных, и часто очень любивших жизнь.
   Называется эта книга «Прощай, оружие!», а кроме первых трех лет после того, как она была написана, в мире почти все время где-нибудь да идет война. Многих тогда удивляло — почему этот человек так занят и поглощен мыслями о войне, но теперь, после 1933 года, быть может, даже им стало понятно, почему писатель не может оставаться равнодушным к тому непрекращающемуся наглому, смертоубийственному, грязному преступлению, которое представляет собой война...

Эрнест Хэмингуэй (Ernest Miller Hemingway)   
«Прощай, оружие!»