Шукшин Василий Макарович - Произведения - Беседы при ясной луне

-- Сестра-то Петькина за этого вышла... за этого... Как его? Брат-то к агрономше приехал... Как его?
     -- Черт их теперь знает, И знать не хочу... Сброд всякий. -- Баев почувствовал, что он весь вдруг ослаб, ноги особенно -- как ватные сделались. Все же испугался он сильно, -- Надо же так пить, чтобы день с ночью перепутать!
     -- Они, ночи-то, вон, какие светлые. Наверно, соскочил со сна-то -- видит, светло, и дунул в сельмаг.
     -- Это ж... он и солнце с луной спутал?
     Марья засмеялась:
     -- Видно, гуляют крепко.
     В животе у Баева затревожилось, он скоренько завинтил флакончик с табаком, спрятал его в карман, поднялся.
     -- Пойду. Спокойно тебе додежурить.
     -- Будь здоров, ферапонтыч. Приходи завтра, я завтра картошки принесу -- напекем.
     -- Напекем, напекем, -- сказал Баев. И поскорей вышел.
     Марья видела, как и он тоже пересек площадь и удалился в улицу. Шел он, поторапливался, смотрел себе под ноги. И под его ногами тоже похрустывал ледок, но мягко -- Баев был в валенках.
     А такая была ясность кругом, такая была тишина и ясность, что как-то даже не по себе маленько, если всмотреться и вслушаться. Неспокойно как-то. В груди что-то такое... Как будто подкатит что-то горячее к сердцу и снизу и в виски мягко стукнет. И в ушах толчками пошумит кровь. И все, и больше ничего на земле не слышно. И висит на веревке луна.

Страницы: (9) : 123456789

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
   Так что задолго до того, как Флем на ней женился, он, Минк, да и вся округа на десять миль от Французовой Балки уже знали, что старому Биллу Уорнеру нужно было выдать ее замуж за кого угодно, да поскорее, если он не хотел, чтоб у него весной на выгоне пасся приблудный жеребенок. И когда на ней в конце концов женился Флем, он, Минк, ничуть не удивился. Этому Флему всегда везло. Ну, ладно, не только везло: он был единственным человеком во всей Французовой Балке, который мог постоять за себя, потягаться со старым Биллом Уорнером; в сущности, он уже почти вытеснил Джоди, сына старого Билла, из лавки, а теперь, став зятем старика, норовил захватить ее целиком. Женившись, да еще вовремя, чтобы дать имя ее пащенку, Флем становился не только законным мужем этой проклятой девчонки, которая с пятнадцати лет одной своей походкой распаляла всех мужчин моложе восьмидесяти, но ему за это еще и приплатили: он получил не только законное право лапать ее, когда ему вздумается, - а человеку стоило только вообразить, что ее кто-то лапает, как он себя не помнил, - но ему еще за это отдали в полное владение усадьбу Старого Француза.
   Да, он знал, что Флем не придет, когда потребуется, потому что Флему с молодой женой надо пробыть вдали от поселка до тех пор, пока про то существо, что у них родится, можно будет говорить, будто ему исполнился всего один месяц, и никто при этом не помрет со смеху. Но когда наконец подошла та последняя минута, тот последний миг и ему уже никак нельзя было не прицелиться и не спустить курок, он об этом забыл. Нет, неправда. Ничего он не забыл. Просто ждать стало невмоготу, Хьюстон сам не дал ему подождать, и это было последнее оскорбление, которое нанес ему, умирая, Джек Хьюстон: заставил его, Минка, убить себя в такое время, когда единственный человек, который мог спасти Минка и спас бы непременно, волей или неволей, по извечным неизменным законам кровного родства, - этот человек находился за тысячу миль, и это оскорбление ничем нельзя было смыть, потому что, нанося его, Хьюстон сам уходил от всякого возмездия...

Фолкнер Уильям (Faulkner William)   
«Особняк»