Шукшин Василий Макарович - Произведения - Вянет, пропадает

Из волчьих дохи шьют. Мат, Славка. Дождик перестал; за окном прояснилось. Воздух стал чистый и синий. Только далеко на горизонте громоздились темные тучи. Кое-где в домах зажглись огни.
     Все трое некоторое время смотрели в окно, слушали глухие звуки улицы. Просторно и грустно было за окном.
     -- Завтра хороший день будет, -- сказал дядя Володя. -- Вот где солнышко село, небо зеленоватое: значит, хороший день будет.
     -- Зима скоро. -- вздохнула мать.
     -- Это уж как положено, У вас батареи не затопили еще?
     -- Нет. Пора бы уж.
     -- С пятнадцатого затопят. Ну пошел. Пойду включу телевизор, постановку какую-нибудь посмотрю.
     Мать смотрела на дядю Володю с таким выражением, как будто ждала, что он вот-вот возьмет и скажет что-то не про телевизор, не про софу, не про медвежью шкуру -- что-то другое.
     Дядя Володя надел фуражку, остановился у порога...
     -- Ну, до свиданья.
     -- До свиданья...
     -- Славка, а кубинский марш не умеешь?
     -- Нет, -- сказал Славка. -- Не проходили еще.
     -- Научись, сильная вещь. На вечера будут приглашать... Ну, до свиданья.
     -- До свиданья.
     Дядя Володя вышел. Через две минуты он шел под окнами -- высокий, сутулый, с большим носом. Шел и серьезно смотрел вперед,
     -- Руль, -- с досадой сказала мать, глядя в окно. -- Чего ходит?..
     -- Тоска, -- сказал Славка. -- Тоже ж один кукует.
     Мать вздохнула и пошла в куть готовить ужин.
     -- Чего ходить тогда? -- еще раз сказала она и сердито чиркнула спичкой по коробку. -- Нечего и ходить тогда. Правда что Гусь-Хрустальный.

Страницы: (5) : 12345

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Разница в степени признания тут ни при чем: я влюблен во всех этих славных серебряно-вековых ребятишек, от позднего Фета до раннего Маяковского, решительно во всех, даже в какую-нибудь трухлявую Марию Моравскую, даже в суконно-камвольного Оцупа. А в Гиппиус - без памяти и по уши. Что до Саши Черного - то здесь приятельское отношение, вместо дистанционного пиетета и обожания. Вместо влюбленности - закадычность. И "близость и полное совпадение взглядов", как пишут в коммюнике.
     Все мои любимцы начала века все-таки серьезны и амбициозны (не исключая и П. Потемкина). Когда случается у них у всех, по очереди, бывать в гостях, замечаешь, что у каждого чего-нибудь нельзя. "Ни покурить, ни как следует поддать", ни загнуть не-пур-да-дамный анекдот, ни поматериться. С башни Вяч. Иванова не высморкаешься, на трюмо Мирры Лохвицкой не поблюешь.
     А в компании Саши Черного все это можно: он несерьезен, в самом желчном и наилучшем значении этого слова.
     Когда читаешь его сверстников-антиподов, бываешь до того оглушен, что не знаешь толком, "чего же ты хочешь". Хочется не то быть распростертым в пыли, не то пускать пыль в глаза народам Европы; а потом в чем-нибудь погрязнуть. Хочется во что-нибудь впасть, но непонятно во что, в детство, в грех, в лучезарность или в идиотизм. Желание, наконец, чтоб тебя убили резным голубым наличником и бросили твой труп в зарослях бересклета. И все такое. А с Сашей Черным "хорошо сидеть под черной смородиной" ("объедаясь ледяной простоквашею") или под кипарисом ("и есть индюшку с рисом"). И без боязни изжоги, которую, я замечал, Саша Черный вызывает у многих эзотерических простофиль.
     Глядя на вошь, Рукавишников почесывает пузо, Кузмин - переносицу, Клюев - чешет в затылке, Маяковский - в мошонке. У Саши Черного тоже свой собственный зуд - но зуд подвздошный - приготовление к звучной и точно адресованной харкотине.
     Во всяком случае, четверть века назад, когда я ..

Ерофеев Венедикт Васильевич   
«Саша Черный и другие»