Шукшин Василий Макарович - Произведения - Крепкий мужик

     В третьей бригаде колхоза "Гигант" сдали в эксплуатацию новое складское помещение. Из старого склада -- из церкви -- вывезли пустую вонючую бочкотару, мешки с цементом, сельповские кули с сахаром-песком, с солью, вороха рогожи, сбрую (коней в бригаде всего пять, а сбруи нашито на добрых полтора десятка; оно бы ничего, запас карман не трет, да мыши окаянные... И дегтярилн, и химией обсыпали сбрую -- грызут), метла, грабли, лопаты... И осталась она пустая, церковь, вовсе теперь никому не нужная. Она хоть небольшая, церковка, а оживляла деревню (некогда сельцо), собирала ее вокруг себя, далеко выставляла напоказ.
     Бригадир Шурыгин Николай Сергеевич постоял перед ней, подумал... Подошел к стене, поколупал кирпичи подвернувшимся ломиком, закурил и пошел домой. Встретившись через два дня с председателем колхоза, Шурыгин сказал:
     -- Церква-то освободилась теперь...
     -- Ну.
     -- Чего с ней делать-то?
     -- Закрой, да пусть стоит. А что?
     -- Там кирпич добрый, я бы его на свинарник пустил, чем с завода-то возить.
     -- Это ее разбирать -- надо пятерым полмесяца возиться. Там не кладка, а литье. Черт их знает, как они так клали!
     -- Я ее свалю.
     -- Как?
     -- Так. Тремя тракторами зацеплю -- слетит как миленькая,
     -- Попробуй.
     В воскресенье Шурыгин стал пробовать. Подогнал три могучих трактора... На разной высоте обвели церковку тремя толстыми тросами, под тросы -- на углах и посреди стены -- девять бревен...
     Сперва Шурыгин распоряжался этим делом, как всяким делом, -- крикливо, с матерщиной. Но когда стал сбегаться народ, когда кругом стали ахать и охать, стали жалеть церковь, Шурыгин вдруг почувствовал себя важным деятелем с неограниченными полномочиями. Перестал материться и не смотрел на людей -- вроде и не слышал их и не видел.
     -- Николай, да тебе велели али как? -- спрашивали. -- Не сам ли уж надумал?
     -- Мешала она тебе?!
     Подвыпивший кладовщик, Михаиле Беляков, полез под тросами к Шурыгину.
     -- Колька, ты зачем это?
     Шурыгин всерьез затрясся, побелел:
     -- Вон отсудова, пьяная харя!
     Михаиле удивился и попятился от бригадира. И вокруг все удивились и примолкли. Шурыгин сам выпивать горазд и никогда не обзывался "пьяной харей", Что с ним?
     Между тем бревна закрепили, тросы подровняли...

Страницы: (5) : 12345

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... — Удивляюсь, что ему еще не перерезали горло, — сказал камердинер мистера Смарта с затаенной иронией, точно хотел на самом деле сказать: «Огорчаюсь» (разумеется, в переносном смысле). — Удивляюсь, как он не бережет свое добро, — сказал главный конторщик мистера Смарта, который оставил дела в конторе, чтобы помочь новому секретарю. — Он ведь и ветхого засова не побеспокоится задвинуть на своих ветхих дверях. — Я вообще удивляюсь, — сказала домоправительница мистера Смарта с той категоричностью и с той туманностью, которыми бывали отмечены ее суждения. — Ну ладно еще отец Браун или там доктор, но когда он говорит с иностранцами, это, я считаю, значит испытывать судьбу. Дело не только в виконте; тот, из банка, тоже слишком уж желтый для англичанина. — Ну, Хартопп то англичанин, — благодушно ответил Бойл, — настолько англичанин, что и слова о себе не скажет. — Значит, много о себе думает, — заявила домоправительница. — Может, он и не иностранец, только он не такой уж дурак. Я считаю, чужаком кажется — чужаком и окажется, — многозначительно прибавила она. Ее неодобрение, несомненно, усугубилось бы, если бы она слышала разговор в гостиной в тот же день, под вечер, — разговор, в котором речь шла о золотых рыбках, а ненавистный ей иностранец занимал чуть ли не центральное место. Он не так уж много и говорил, но даже молчание у него было каким то значительным. Восседал он на ворохе подушек, и в сгущавшихся сумерках его широкое монгольское лицо распространяло, подобно луне, неяркое сияние. Его азиатские черты становились еще заметнее в этой комнате, похожей на склад раритетов, где в хаосе прихотливых линий и огненных красок глаз различал бесчисленные сабли и кинжалы, музыкальные инструменты, иллюминированные манускрипты. Как бы там ни было, а Бойлу чем дальше, тем больше казалось, что фигура на подушках, черная в полумраке, напоминает огромное изображение Будды. Беседа шла на довольно общие темы, так как в ней участвовало все маленькое местное общество. Собственно говоря, его члены уже привыкли собираться по очереди то у одного, то у другого, и к этому времени они образовали как бы клуб, состоящий из обитателей четырех или пяти домов вокруг зеленой лужайки...

Гилберт Кийт Честертон (Gilbert Keith Chesterton)   
«Песня летучей рыбы»