Шукшин Василий Макарович - Произведения - Осенью

. Захапал чужое-то, а горько. Радовался тогда?..
     -- Ты зато много порадовался! -- сказал из кузова Павел. -- А то я не знаю, как ты радовался!..
     -- Вот как на чужом-то несчастье свою жизнь строить, -- продолжал Филипп, не слушая, что ему говорят из кузова. Важно было успеть сказать свое, очень важно, -- Думал, будешь жить припеваючи? Не-ет, так не бывает. Вот я теперь вижу, как тебе все это досталось...
     -- Много ли ты-то припевал? Ты-то... Сам-то... Самого-то чего в такую дугу согнуло? Если хорошо-то жил -- чего же согнулся? От хорошей жизни?
     -- Радовался тогда? Вот -- нарадовался... Побирушка. Ты же побирушка!
     -- Да что вы?! -- рассердился молодой мужчина. -- С ума, что ли, сошли!.. Нашли время.
     Машина поехала.
     Павел еще успел крикнуть из кузова:
     -- Я побирушка!.. А ты скулил всю жизнь, как пес, за воротами! Не я побирушка-то, а ты!
     Филипп медленно пошел назад.
     "Марья, -- думал он, -- эх, Марья, Марья... Вот как ты жизнь-то всем перекосила. Полаялись вот -- два дурака... Обои мы с тобой побирушки, Павел, не трепыхайся. Если ты не побирушка, то чего же злишься? Чего бы злиться-то? Отломил смолоду кусок счастья -- живи да радуйся. А ты радости-то тоже не знал. Не любила она тебя, вот у тебя горе-то и полезло горлом теперь. Нечего было и хватать тогда. А то приехал -- раз, два -- увезли!.. Обрадовались".
     Горько было Филиппу... Но теперь к горькой горечи этой приметалась еще досада на Марью.
     "Тоже хороша: нет подождать -- заусилась в Краюшкино! Прямо уж нетерпеж какой-то. Тоже толку-то было... И чего вот теперь?.."
     -- Теперь уж чего... -- сказал себе Филипп окончательно. -- Теперь ничего. Надо как-нибудь дожить... Да тоже собираться следом. Ничего теперь не воротишь.

Страницы: (7) : 1234567

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
      А чайник по-прежнему злился и упрямился; он вызывающе подбоченился ручкой и с дерзкой насмешкой задрал носик на миссис Пирибингл, как бы говоря: "А я не закиплю! Ни за что не закиплю!"
      Но миссис Пирибингл к тому времени уже снова повеселела, смахнула золу со своих пухленьких ручек, похлопав их одной о другую, и, рассмеявшись, уселась против чайника. Между тем веселое пламя так вскидывалось и опадало, вспыхивая и заливая светом маленького косца на верхушке голландских часов, что чудилось, будто он стоит как вкопанный перед мавританским дворцом, да и все вокруг недвижно, кроме пламени.
      Тем не менее косец двигался, - его сводило судорогой дважды в секунду, точно и неуклонно. Когда же часы собрались бить, тут на страдания его стало прямо-таки страшно смотреть, а когда кукушка выглянула из-за дверцы, ведущей во дворец, и прокуковала шесть раз, он так содрогался при каждом "ку-ку!", словно слышал некий загробный голос или словно что-то острое кололо ему икры.
      Перепуганный косец пришел в себя только тогда, когда часы перестали трястись под ним, а скрежет и лязг их цепей и гирь окончательно прекратился. Немудрено, что он так разволновался: ведь эти дребезжащие, костлявые часы - не часы, а сущий скелет! - способны на кого угодно нагнать страху, когда начнут щелкать костями, и я не понимаю, как это людям, а в особенности голландцам, пришла охота изобрести такие часы. Говорят, что голландцы любят облекать свои нижние конечности в просторные "футляры", для которых не жалеют ткани, значит им безусловно не следовало бы оставлять свои часы столь неприкрытыми и незащищенными.
      Тогда-то, заметьте себе, чайник и решил приятно провести вечерок. Тогда-то и выяснилось, что чайник немножко навеселе и ему захотелось блеснуть своими музыкальными талантами; что-то неудержимо заклокотало у него в горле, и он уже начал издавать отрывистое звонкое фырканье, которое тотчас обрывал, словно еще не решив окончательно, стоит ли ему сейчас показать себя компанейским малым...

Чарльз Диккенс (Charles Dickens)   
«Сверчок за очагом»