Шукшин Василий Макарович - Произведения - Сураз

     -- Ничего, поеду.
     -- Ну, Христос с тобой. -- Мать во тьме перекрестила его. -- Потише хоть ехай-то, а то гоните как чумные.
     -- Все будет хорошо. -- Спирька бодрился, а хотелось скорей уйти и как-нибудь забыть про мать: вот кого больно оставлять в этой жизни -- мать.
     Он шел темной улицей, крепко сжимал в руке тулку. Все хотелось отвязаться от мысли о матери. Не выживет она. Как поведут его, связанного, как увидит... Спирька прибавил шагу. "Господи, дай ей силы перенести", -- молил. Он чуть не бежал. А под конец и побежал. И волновался, как вроде не убивать бежал, а -- в постель к Ирине Ивановне, в тепло и согласие. Она вставала в глазах, Ирина Ивановна, но как-то сразу и уходила. Губы ее, мягкие, полураскрытые, помнились, но насладишься воспоминанием мешал вкус крови во рту и... одеколонистый холодок с гладких щек Сергея Юрьевича. Холодок этот запашистый почему-то вспоминался сейчас. Спирька бежал и подпевал негромко для бодрости:

     Неужели конь вороный
     Перекусит удила?
     Неужели моя милая...

     Дом весь темный, "Так, так, так, -- мысленно, скоро говорил сам с собой Спирька. -- Берем лестницу... Ставим ее, в душеньку ее... Спокойно". Он благополучно проник в кладовку, прислушался -- тихо. Только сердце наколачивает в ребра. "Спокойно, Спиря!" Шпагатинка тоже почти бесшумно лопнула, только гвоздик, спружинив, тоненько тенькнул. Спирька, выставив вперед свободную руку, неслышно прошел сеням, легкими касаниями по стене нашарил дверь. "Так, так..." Склонился, подцепил пальцами низ двери, сколько мог, приподнял ее и дернул на себя. Дверь открыла с тихим приятным вздохом; п-ах. И дальше отошла беззвучно. Пахнуло старушечьим жильем, отсыревшим полушубком, теплой печкой, тестом... Вот тут его давеча волок за шкирку. Пронеси, господи, -- чтоб старики не проснулись, Страшно стало: что-нибудь сейчас помешает. "Ах, как он меня бил! Как бил!.. Умеет".
     Спирька сам удивлялся своей легкости, ловкости. Сам себя не слышал. Нащупал дверь горницы, тоже приподнял ее снизу... Дверь скрипнула. Спирька быстро, бежал, прикрыл ее за собой... Он был в горнице! Во тьме горницы, слабо разбавленной свет уличной лампочки, скрипнула кровать. Спирька нашел на стене выключатель, щелкнул. На него, сидя в кровати, смотрел Сергей Юрьевич. Приподнялась Ирина Ивановна. Сперва уставилась на мужа, потом, от его взгляда, -- на Спирьку с ружьем. Безмолвно открыла рот... Спирька понял, что Сергей Юрьевич не спал -- очень уж понимающе неподвижно смотрел он своими темными глазами.
     -- Я предупреждал: я тебя уработаю, -- сказал Спирька.

Страницы: (16) :  <<  ... 2345678910111213141516

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

...
     Есть такое страшноватое назначение у пародии; стирать с лица земли. Но, увы, исполнив это назначение, она, пародия, либо становится попросту ненужной ввиду исчезновения своего объекта, хотя он, может, и не совсем исчез и не явился бы в другом облике!-- либо подменяет его и сама на чужих правах осваивается в жизни, постепенно напрочь теряя свои комические свойства.
     Такова, например, Тень у Ханса Кристиана Андерсена и у Евгения Шварца, и, как это ни странно (но в общем-то легко объяснимо), Шварц, чувствительный драматург XX века, пожалел свою гротесково спародированную действительность и кое-как восстановил ее в первозданных правах; Андерсен же, сентиментальный сказочник века XIX, беспощадно показал подмену жизни, то и дело совершавшуюся на его глазах, и предсказал такие же подмены в будущем.
     Словом, ирония -- дело опасное, тем более убийственная ирония отрицания. Ею, как опасной бритвой, недолго и порезаться, особенно если рука дрожит -- положим, даже и от праведного гнева. Недаром Некрасов, отнюдь не обделенный способностями именно по части истребительной иронии, писал:
     Я не люблю иронии твоей. Оставь ее отжившим и не жившим...
     Стало быть, что же: прицельная, ироническая пародия с ее непременной дьявольщинкой, по-разному очевидной и в "Докторе Фаусте" Т. Манна, и в "Мастере и Маргарите" М. А. Булгакова (причем в виду здесь имеются не столько воландовские, сколько евангельские главы) -- вредна и плоха? Вовсе нет: без нее даже и смех не в смех, а у "цветов невинного юмора" подчас чересчур парфюмерный запах; просто шутки с нею плохи, и поэтому, как говаривал Щедрин, "всякий человек да опасно ходит"...

Том Шарп (Thom Sharp)   
«Дальний умысел»