Шукшин Василий Макарович - Произведения - Забуксовал

    Совхозный механик Роман Звягин любил после работы полежать на самодельном диване, послушать, как сын Валерка учит уроки. Роман заставлял сына учить вслух, даже задачки Валерка решал вслух. — Давай, давай, раскачивай барабанные перепонки — дольше влезет, — говорил отец. Особенно любил Роман уроки родной литературы. Тут мыслям было раздольно, вольно… Вспоминалась невозвратная молодость. Грустно становилось. Однажды Роман лежал так на диване, курил и слушал. Валерка зубрил «Русь тройку» из «Мертвых душ». — «Не так ли и ты, Русь, что бойкая необгонимая тройка, несешься? Дымом дымится под тобою дорога, гремят мосты, все отстает и остается позади. Остановился…» Нет, это не надо, — сказал сам себе Валерка. И дальше. — «Эх, кони, кони, — что за кони! Вихри ли сидят в ваших гривах? Чуткое ли ухо горит во всякой вашей жилке? Заслышали с вышины знакомую песню — дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились в одни вытянутые линии, летящие по воздуху, и мчится, вся вдохновенная богом!.. Русь, куда же несешься ты? Дай ответ!.. Не дает ответа. Чудным звоном заливается…» — Не торопись, — посоветовал отец. — Чешешь, как… Вдумывайся! Слова то вон какие хорошие. Роман вспомнил, как сам он учил эту самую «Русь тройку», таким же дуроломом валил, без всякого понятия, — лишь бы отбарабанить. — Потом жалеть будешь… — Кого жалеть? — Что вот так учился — наплевательски. Пожалеешь, да поздно будет. — Я же учу! Чего ты? — С толком надо учить, а у тебя одна улица на уме. Куда она денется, твоя улица? Никуда она не денется. А время пропустишь… — Хо о, ты чего? — Ничего, не хокай — учи. — А я что делаю? — Повнимательней, говорю, надо, а не так!.. лишь бы отбрехаться. Валерка подстегнул дальше свою «тройку», а Роман — опять за думы. И сладкие эти думы, и в то же время какие то… нерадостные. Половину жизни отшагал — и что? Так, глядишь, и вторую протопаешь — и ничегошеньки не случится. Роман даже взволновался — так вдруг ясно представилось, как он дотопает до конца ровной дорожки и… ляжет. Роман сел на диване. И очень даже просто — ляжешь и вытянешь ноги, как недавно вытянул Егор Звягин, двоюродный брат… Да а. А в уши сыпалось Валеркино: — «…Дружно и разом напрягли медные груди и, почти не тронув копытами земли, превратились…» Вдруг — с досады, что ли, со злости ли — Роман подумал: «А кого везут то? Кони то? Этого… Чичикова?» Роман даже привстал в изумлении… Прошелся по горнице. Точно, Чичикова везут. Этого хмыря везут, который мертвые души скупал, ездил по краю. Елкина мать!.. вот так троечка! — Валерк! — позвал он. — А кто на тройке то едет? — Селифан. — Селифан то Селифан! То ж — кучер. А кого он везет то, Селифан то? — Чичикова. — Так… Ну? А тут — Русь тройка… А? — Ну. И что? — Как что? Как что?! Русь тройка, все гремит, все заливается, а в тройке — прохиндей, шулер… До Валерки все никак не доходило — и что? — Да как же?! — по настоящему заволновался Роман, но спохватился, махнул рукой.

Страницы: (3) : 123

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Малыша — и того ему целовать приятно: хоть от Виктора, а все таки ее сын. И Сезер без всякой злости поглядывал на далекий силуэт человека, шедшего за плугом у края горизонта. Но папаша Амабль не соглашался на брак. Он противился с яростным, как у всех глухих, упрямством. Напрасно Сезер кричал ему в то ухо, которое еще воспринимало отдельные звуки: — Мы вас, отец, хорошо обхаживать будем. Говорю вам: она девушка славная, работящая, бережливая. Тот гнул свое: — Не бывать этому, пока я жив. Уломать старика не удавалось: его упорство было ничем не сломить. У Сезера осталась одна надежда. Папаша Амабль побаивался кюре из страха перед близкой — он это чувствовал — смертью. Бог, черт, ад и чистилище его не пугали — он просто не представлял себе, что это такое, но он опасался священника, с которым у него связывалась мысль о похоронах, как иные опасаются врача из страха перед болезнью. Селеста знала за ним эту слабость и вот уже неделю подбивала Сезера сходить к кюре. Сезер колебался: он сам недолюбливал людей в черных сутанах, представляя их себе не иначе, как с протянутой рукой — то на церковь им подай, то за благословенный хлеб плати. Наконец он решился и пошел к священнику домой, прикидывая, как половчее изложить свою просьбу. Аббат Раффен, юркий, худой, вечно небритый человечек, грел ноги у кухонного очага в ожидании ужина. Заметив вошедшего, он ограничился тем, что повернул голову и спросил: — Ну, Сезер, с чем пожаловал? — Мне бы поговорить с вами, господин кюре. Оробевший крестьянин топтался на месте — в одной руке фуражка, в другой кнут. — Что ж, говори. Сезер взглянул на старую служанку; шаркая нога» ми, она накрывала хозяину на краю стола, поближе к окну Потом пробормотал: — Мне бы вроде как на духу. Аббат Раффен присмотрелся к парню повнимательней, заметил, что вид у него растерянный, лицо сконфуженное, глаза бегают, и распорядился: — Мария! Выйди ка на минутку — нам с Севером потолковать надо. Старуха окинула крестьянина сердитым взглядом и с ворчанием удалилась. Священник продолжал: — А теперь выкладывай, что там у тебя. Парень помялся еще, разглядывая свои сабо и вертя в руках фуражку; затем собрался с духом и выпалил: — Вот, значит, что...

Ги де Мопассан (Guy de Maupassant)   
«Папаша Амабль»