Шукшин Василий Макарович - Произведения - На кладбище

    Ах, славная, славная пора!.. Теплынь. Ясно. Июль месяц… Макушка лета. Где то робко ударили в колокол… И звук его — медленный, чистый — поплыл в ясной глубине и высоко умер. Но не грустно, нет. …Есть за людьми, я заметил, одна странность: любят в такую вот милую сердцу пору зайти на кладбище и посидеть час другой. Не в дождь, не в хмарь, а когда на земле вот так — тепло и покойно. Как то, наверно, объясняется эта странность. Да и странность ли это? Лично меня влечет на кладбище вполне определенное желание: я люблю там думать. Вольно и как то неожиданно думается среди этих холмиков. И еще: как бы там ни думал, а все — как по краю обрыва идешь: под ноги жутко глянуть. Мысль шарахается то вбок, то вверх, то вниз, на два метра. Но кресты, как руки деревянные, растопырились и стерегут свою тайну. Странно как раз другое: странно, что сюда доносятся гудки автомобилей, голоса людей… Странно, что в каких нибудь двухстах метрах улица, и там продают газеты, вино, какой нибудь амидопирин… Я один раз слышал, как по улице проскакал конный наряд милиции — вот уж странно то! …Сидел я вот так на кладбище в большом городе, задумался. Задумался и не услышал, как сзади подошли. Услышал голос: — Ты чего тут, сынок? Это моя могилка то. Оглянулся, стоит старушка, смотрит мирно. — Моя могилка то, — сказала она еще. Я вскочил со скамеечки… Смутился чего то. — Извините… — Да что же?.. Садись, — она села на скамеечку и показала рядом с собой. — Садись, садись. Я думаю, может, ты перепутал могилки. Я сел. — Сынок у меня тут, — сказала она, глядя на ухоженную могилку. — Сынок… Спит, — она молча поплакала, молча же вытерла концом платка слезы, вздохнула. Все это она проделала привычно, деловито… Видно, горе ее — давнее, стало постоянным, и она привыкла с ним жить. — А ты чего? — спросила старушка, повернувшись ко мне. — Тоже есть тут кто нибудь? — Нет… я так. Зашел просто… Зашел отдохнуть. Старушка с любопытством и более внимательно посмотрела на меня. — Тут рази отдыхают… — А что? — я все боялся как нибудь не так сказать, как нибудь неосторожно сказать. — Тут то и отдохнуть. Подумать. — Оно так, — согласилась старушка. — Только дума то тут… вишь, какая? Мне надо там лежать то, мне, а не ему, — она повернулась опять к могилке. — Мне надо лежать там, а он бы приходил да сидел тут — мне бы и спокойней было. Куда лучше! Только… не нам это решать дадено, вот беда. — Давно схоронили? — Давно. Семь лет уж. — Болел? Старушка не ответила на это. Долго молчала, слегка покачивала головой — вверх вниз. Когда я пригляделся потом, понял, что у нее это почти все время — покачивает головой. — Двадцать четыре годочка всего и пожил, — сказала старушка покорно. Еще помолчала. — Только жить начинать, а он вот… завалился туда… А тут, как хошь, так и живи, — она опять поплакала, опять вытерла слезы и вздохнула. И повернулась ко мне. — Неладно живете, молодые, ох неладно, — сказала она вдруг, глядя на меня ясными умытыми глазами.

Страницы: (3) : 123

Полный текст книги

Перейти к титульному листу

Версия для печати

Тем временем:

... Письмо казалось самым что ни на есть распечальным.
     Они разом надулись, засопели и сердито посмотрели на мать, которая неизвестно чему улыбалась.
     - Он не приедет, - продолжала мать, - но он зовет нас всех к себе в гости.
     Чук и Гек спрыгнули с дивана.
     - Он чудак человек, - вздохнула мать. - Хорошо сказать - в гости! Будто бы это вел на трамвай и поехал...
     - Да, да, - быстро подхватил Чук, - раз он зовет, так мы сядем и поедем.
     - Ты глупый, - сказала мать. - Туда ехать тысячу и еще тысячу километров поездом. А потом в санях лошадьми через тайгу. А в тайге наткнешься на волка или на медведя. И что это за странная затея! Вы только подумайте сами!
     - Гей-гей! - Чук и Гек не думали и полсекунды, а в один голос заявили, что они решили ехать не только тысячу, а даже сто тысяч километров. Им ничего не страшно. Они храбрые. И это они вчера прогнали камнями заскочившую во двор чужую собаку.
     И так они говорили долго, размахивали руками, притопывали, подпрыгивали, а мать сидела молча, все их слушала, слушала. Наконец рассмеялась, схватила обоих на руки, завертела и свалила на диван.
     Знайте, она давно уже ждала такого письма, и это она только нарочно поддразнивала Чука и Гека, потому что веселый у нее был характер.

     Прошла целая неделя, прежде чем мать собрала их в дорогу. Чук и Гек времени даром не теряли тоже. Чук смастерил себе кинжал из кухонного ножика, а Гек разыскал себе гладкую палку, забил в нее гвоздь, и получилась пика, до того крепкая, что если бы чем-нибудь проколоть шкуру медведя, а потом ткнуть этой пикой в сердце, то, конечно, медведь сдох бы сразу.
     Наконец все дела были закончены. Уже запаковали багаж. Приделали второй замок к двери, чтобы не обокрали квартиру воры...

Гайдар Аркадий Петрович   
«Чук и гек»