Произведение размещено на сайте Российской Литературной Сети www.vasiliyshukshin.ru. Все права на исходные материалы принадлежат соответствующим организациям и частным лицам. Администратор сайта: Владимир Кочетков. Желаем Вам приятного чтения!

     ...И вот пришла весна. Обычная -- добрая и бестолковая, как недозрелая девка.
     В переулках на селе -- грязь в колено. Люди ходят вдоль плетней, держась руками за колья. И если ухватится за кол какой-нибудь дядя из Заготскота, то и останется он у него в руках, ибо дяди из Заготскота все почему-то как налитые, с лицами красного шершавого сукна. Хозяева огородов мате­рятся на чем свет стоит.
     -- Тебе, паразит, жалко сапоги измарать, а я должен каж­дую весну плетень починять?!
     -- Взял бы да накидал камней, если плетень жалко.
     -- А у тебя что, руки отсохли? Возьми да накидай...
     -- А, тогда не лайся, если такой умный.
     А ночами в полях с тоскливым вздохом оседают подо­превшие серые снега.
     А в тополях, у речки, что-то звонко лопается с тихим ли­кующим звуком: "Пи-у".
     Лед прошел по реке. Но еще отдельные льдины, блестя на солнце, скребут скользкими животами каменистую дресву; а на изгибах речных льдины вылезают ноздреватыми си­ними мордами на берег, разгребают гальку; разворачиваются и плывут дальше -- умирать.
     Малый сырой ветерок кружится и кружит голову... Остро пахнет навозом, гнилым мокрым деревом и талой землей.
     Вечерами, перед сном грядущим, люди добреют.
     Во дворах на таганках потеют семейные чугуны с варе­вом. Пляшут веселые огоньки, потрескивает волглый хво­рост. Задумчиво в теплом воздухе... Прожит еще один день. Вполсилы ведутся неторопливые необязательные разгово­ры -- завтра будет еще день и опять будут разные дела. А пока можно отдохнуть, покурить всласть, поворчать на судьбу, за­думаться Бог знает о чем -- что, может, жизнь -- судьба эта са­мая -- могла бы быть какой-нибудь иной -- малость лучше?.. А в общем-то, и так ничего -- хорошо. Особенно весной.

     Степан

     В такой-то задумчивый хороший вечер, минуя большак, пришел к родному селу Воеводин Степан.
     Пришел он с той стороны, где меньше дворов, сел на ко­согор, нагретый за день солнышком, и вздохнул. И стал смотреть на деревню. Он, видно, много отшагал за день и крепко устал.
     Он долго сидел так и смотрел.
     Потом встал и пошел в деревню.

     Ермолай Воеводин копался еще в своей завозне -- тесал дышло для брички. В завозне пахло сосновой стружкой, мах­рой и остывшими тесовыми стенами. Свету в завозне было уже мало. Ермолай щурился и, попадая рубанком на сучки, по привычке ласково матерился.
     ...И тут на пороге, в дверях, вырос сын его -- Степан.
     -- Здорово, тять.
     Ермолай поднял голову, долго смотрел на сына... Потом высморкался из одной ноздри, вытер нос подолом сатиновой рубахи, как делают бабы, и опять внимательно посмотрел на сына.
     -- Степка, что ли?
     -- Но... Не узнал?
     -- Хот!.. Язви тя... Я уж думал -- почудилось.
     Степан опустил худой вещмешок на порожек, подошел к отцу. Обнялись, чмокнулись пару раз.
     -- Пришел?
     -- Ага.
     -- Что-то раньше? Мы осенью ждали.
     -- Отработал... отпустили.
     -- Хот... язви тя! -- Отец был рад сыну, рад был видеть его.
     Только не знал, что делать.
     -- А Борзя-то живой ишо, -- сказал он.
     -- Но? -- удивился Степан. Он тоже не знал, что делать. Он тоже рад был видеть отца. -- А где он?
     -- А шалается где-нибудь. Этта, в субботу вывесили бабы бельишко сушить -- все изодрал. Разыгрался, сукин сын, и давай трепать...
     -- Шалавый дурак.
     -- Хотел уж пристрелить его, да подумал: придешь -- обидишься...
     Присели на верстак, закурили.
     -- Наши здоровы? -- спросил Степан. -- Пишут ребята?
     -- Ничо, здоровы. Как сиделось-то?
     -- А ничо, хорошо. Работали. Ребята-то как?..
     -- Да редко пишут. Ничо вроде... Игнат хвалится. А Мак­сим -- на стройке. Ты-то в шахтах, наверно, робил?
     -- Нет, зачем: лес валили.
     -- Ну да. -- Ермолай понимающе кивнул головой. -- Дурь-то вся вышла?
     -- Та-а... -- Степан поморщился. -- Не в этом дело.
     -- Ты вот, Степка... -- Ермолай погрозил согнутым про­куренным пальцем. -- Ты теперь понял: не лезь с кулаками куда не надо. Нашли, черти полосатые, время драться.
     -- Не в этом дело, -- опять сказал Степан.
     В завозне быстро темнело. И все так же волнующе пахло стружкой и махрой...
     Степан встал с верстака, затоптал окурок... Поднял свой хилый вещмешок.
     -- Пошли в дом, покажемся.
     -- Немая-то наша, -- заговорил отец, поднимаясь, -- чуть замуж не вышла. -- Ему все хотелось сказать какую-нибудь важную новость, и ничего как-то не приходило в голову.
     -- Но! -- удивился Степан.
     -- Смех и грех...
     Пока шли от завозни, отец рассказывал:
     -- Приходит один раз из клуба и мычит мне: мол, жениха приведу. Я, говорю, те счас такого жениха приведу, что ты неделю сидеть не сможешь.
     -- Может, зря?
     -- Что "зря"? "Зря"... Обмануть надумал какой-то -- по­легче выбрал. Кому она, к черту, нужна такая. Я, говорю, та­кого те жениха приведу...
     -- Посмотреть надо было жениха-то. Может, правда...
     А в это время на крыльцо вышла и сама "невеста" -- крупная девка лет двадцати трех. Увидела брата, всплеснула руками, замычала радостно. Глаза у нее синие, как цветочки, и смотрит она до слез доверчиво.
     -- Ма-ам, мм, -- мычала она и ждала, когда брат подой­дет к ней, и смотрела на него сверху, с крыльца... И до того она в эту минуту была счастлива, что у мужиков навернулись слезы.
     -- А от те "ме", -- сердито сказал отец и шаркнул ладо­нью по глазам. -- Ждала все, крестики на стене ставила -- сколько дней осталось, -- пояснил он Степану. -- Любит всех, как дура.
     Степан нахмурился, чтоб скрыть волнение, поднялся по ступенькам, неловко приобнял сестру, похлопал ее по спине... А она вцепилась в него, мычала и целовала в щеки, в лоб, в губы.
     -- Ладно тебе, -- сопротивлялся Степан и хотел освобо­диться от крепких объятий. И неловко было ему, что его так нацеловывают, и рад был тоже, и не мог оттолкнуть счастли­вую сестру.
     -- Ты гляди, -- смущенно бормотал он. -- Ну, хватит, хватит... Ну, все...
     -- Да пусть уж, -- сказал отец и опять вытер глаза. -- Вишь, соскучилась.
     Степан высвободился наконец из объятий сестры, весело оглядел ее.
     -- Ну, как живешь-то? -- спросил. Сестра показала руками -- "хорошо".
     -- У ей всегда хорошо, -- сказал отец, поднимаясь на крыльцо. -- Пошли, мать обрадуем.
     Мать заплакала, запричитала.
     -- Господи-батюшки, отец небесный, услыхал ты мои молитвы, долетели они до тебя...
     Всем стало как-то не по себе и от ее причета.
     -- Ты, мать, и радуисся, и горюешь -- все одинаково, -- строго заметил Ермолай. -- Чо захлюпала-то? Ну, пришел, теперь радоваться надо.
     -- Дак я и радуюсь, не радуюсь, что ли...
     -- Ну и не реви.
     -- Было бы у меня их двадцать, я бы не ревела. А то их всего-то трое, и те разлетелись по белу свету... Каменная я, что ли?
     -- Дак и мне жалко! Ну и давай будем реветь по целым дням. Только и делов...
     -- Здоровый ли, сынок? -- спросила мать. -- Может, по хвори по какой раньше-то отпустили?
     -- Нет, все нормально. Отработал свое -- отпустили.
     Стали приходить соседи, родные.
     Первой прибежала Нюра Агапова, соседка, молодая, гладкая баба с круглым добрым лицом. Еще в сенях загово­рила излишне радостно и заполошно:
     -- А я гляну из окошка-то: осподи-батюшка, да ить эт Степан пришел?! И правда -- Степан...
     Степан заулыбался.
     -- Здорово, Нюра.
     Нюра обвила горячими руками соседа, трижды прильну­ла наголодавшимися вдовьими губами к его потрескавшим­ся, пропахшим табаком и степным ветром губам...
     -- От тебя как от печи пышет, -- сказал Степан. -- Замуж-то не вышла?
     -- Я, может, тебя ждала. -- Нюра засмеялась.
     -- Пошла к дьяволу, Нюрка! -- возревновала мать. -- Не крутись тут -- дай другим поговорить. Шибко тяжело было, сынок?
     -- Да нет, -- с удовольствием стал рассказывать Сте­пан. -- Там хорошо. Я, например, здесь раз в месяц кино смотрю, так? А там -- в неделю два раза. А хошь, иди в Крас­ный уголок -- там тебе лекцию прочитают: "О чести и совес­ти советского человека" или "О положении рабочего класса в странах капитала"...
     -- Что же, вас туда собрали кино смотреть? -- спросила Нюра весело.
     -- Почему?.. Не только, конечно, кино...
     -- Воспитывают, -- встрял в разговор отец. -- Дуракам вправляют.
     -- Людей интересных много, -- продолжал Степан. -- Есть такие орлы!.. А есть образованные. У нас в бригаде два инженера было...
     -- А эти за что?
     -- Один -- за какую-то аварию на фабрике, другой -- за драку. Дал тоже кому-то бутылкой по голове...
     -- Может, врет, что инженер? -- усомнился отец.
     -- Там не соврешь. Там все про всех знают.
     -- А кормили-то ничего? -- спросила мать.
     -- Хорошо, всегда почти хватало.
     Еще подошли люди. Пришли товарищи Степана. Стало колготно в небольшой избенке Воеводиных. Степан снова и снова принимался рассказывать:
     -- Да нет, в общем-то, хорошо! Вы здесь кино часто смот­рите? А мы -- в неделю два раза. К вам артисты приезжают? А к нам туда без конца ездили. Жрать тоже хватало... А один раз фокусник приезжал. Вот так берет стакан с водой...
     Степана слушали с интересом, немножко удивлялись, го­ворили "хм", "ты гляди!", пытались сами тоже что-то расска­зать, но другие задавали новые вопросы, и Степан снова рассказывал. Он слегка охмелел от долгожданной этой встречи, от расспросов, от собственных рассказов. Он незаметно стал даже кое-что прибавлять к ним.
     -- А насчет охраны -- строго?
     -- Ерунда! Нас последнее время в совхоз возили работать, так мы там совсем почти одни оставались.
     -- А бегут?
     -- Мало. Смысла нет.
     -- А вот говорят, если провинился человек, то его сажают в каменный мешок...
     -- В карцер. Это редко, это если сильно проштрафился... И то уркаганов, а нас редко.
     -- Вот жуликов-то, наверно, где! -- воскликнул один про­стодушный парень. -- Друг у друга воруют, наверно?..
     Степан засмеялся. И все посмеялись, но с любопытством посмотрели на Степана.
     -- Там у нас строго за это, -- пояснил Степан. -- Там, если кого заметют, враз решку наведут...
     Мать и немая тем временем протопили баню на скорую руку, отец сбегал в лавочку... Кто принес сальца в тряпочке, кто пирожков, оставшихся со дня, кто пивца-медовухи в ту­еске -- праздник случился нечаянно, хозяева не успели под­готовиться. Сели к столу затемно. И потихоньку стало разго­раться неяркое веселье. Говорили все сразу, перебивали друг друга, смеялись... Степан сидел во главе стола, поворачивал­ся направо и налево, хотел еще рассказывать, но его уже пло­хо слушали. Он, впрочем, и не шибко старался. Он рад был, что людям сейчас хорошо, что он им удовольствие доставил, позволил им собраться вместе, поговорить, посмеяться. И, что­бы им было совсем хорошо, он запел трогательную песню тех мест, откуда прибыл.

     Прости мне, ма-ать,
     За все мои поступки --
     Что я порой не слушалась тебя-я!..

     На минуту притихли было: Степана целиком захватило сильное чувство содеянного добра и любви к людям. Он за­метно хмелел.

     А я думала-а, что тюрьма д это шутка.
     И этой шуткой сгубила д я себя-я! --

     пел Степан.
     Песня не понравилась -- не оценили полноты чувства раскаявшейся грешницы, не тронуло оно их... И саму греш­ницу как-то трудно было представлять.
     -- Блатная! -- с восторгом пояснил тот самый просто­душный парень, который считал, что в лагерях -- сплошное жулье. -- Тихо, вы!
     -- Чо же сынок, баб-то много сидят? -- спросила мать с другого конца стола.
     -- Хватает. Целые лагеря есть.
     И возник оживленный разговор о том, что, наверно, ба­бам-то там не сладко.
     -- И вить, дети небось пооставались!
     -- Детей -- в приюты...
     -- А я бы баб не сажал! -- сурово сказал один изрядно подвыпивший мужичок. -- Я бы им подолы на голову -- и ремнем!..
     -- Не поможет, -- заспорил с ним Ермолай. -- Если ты ее выпорол -- так? -- она только злей станет. Я свою смолоду поучил раза два вожжами -- она мне со зла немую девку при­несла.
     Кто-то поднял песню. Свою. Родную.

     Оте-ец мой был природный пахарь,
     А я работал вместе с им...

     Песню подхватили. Заголосили вразнобой, а потом стали помаленьку выравниваться.

     Три дня, три ноченьки старался --
     Сестру из плена выруча-ал...

     Увлеклись песней -- пели с чувством, нахмурившись, глядя в стол перед собой.

     Злодей пустил злодейку пулю
     Уби-ил красавицу сестру-у.
     Взошел я на гору крутую,
     Село-о родное посмотреть:
     Гори-ит, горит село родное,
     Гори-ит вся родина-а моя-я!..

     Степан крепко припечатал кулак в столешницу, заматерился с удовольствием.
     -- Ты меня не любишь, не жалеешь! -- сказал он громко. -- Я вас всех уважаю, черти драные! Я сильно без вас со­скучился.
     У порога, в табачном дыму, всхлипнула гармонь -- кто-то предусмотрительный смотал за гармонистом. Взревели... Пес­ня погибла. Вылезли из-за стола и норовили сразу попасть в ритм "подгорной". Старались покрепче дать ногой в поло­вицу.
     Бабы образовали круг и пошли, и пошли с припевом. И немая пошла и помахивала над головой платочком. На нее показывали пальцем, смеялись... И она тоже смеялась -- она была счастлива.
     -- Верка! Ве-ерк! -- кричал изрядно подпивший мужи­чок. -- Ты уж тогда спой, ты спой, что же так-то ходить! -- Никто его не слышал, и он сам смеялся своей шутке -- про­сто закатывался.
     Мать Степана рассказывала какой-то пожилой бабе:
     -- Ка-ак она на меня навалится, матушка, у меня аж в грудях сперло. Я насилу вот так голову-то приподняла да спрашиваю: "К худу или к добру?" А она мне в самое ухо ду­нула:
     "К добру!"
     Пожилая баба покачала головой.
     -- К добру?
     -- К добру, к добру. Ясно так сказала: к добру, говорит.
     -- Упредила.
     -- Упредила, упредила. А я ишо подумай вечером-то: "К какому же добру, думаю, мне суседка-то предсказала?" Только так подумала, а дверь-то открывается -- он вот он, на пороге.
     -- Господи, Господи, -- прошептала пожилая баба и вы­терла концом платка повлажневшие глаза. -- Надо же!
     Бабы, плясавшие кругом, вытащили на круг Ермолая. Ермолай недолго думал, пошел выколачивать одной ногой, а второй только каблуком пристукивал... И приговаривал:
     "Оп-па, ат-та, оп-па, ат-та..." И вколачивал, и вколачивал ногой так, что посуда в шкафу вздрагивала.
     -- Давай, Ермил! -- кричали Ермолаю. -- У тя седня ра­дость большая -- шевелись!
     -- Ат-та, оп-па, -- приговаривал Ермолай, а рабочая спи­на его, ссутулившаяся за сорок лет работы у верстака, так и не распрямилась, и так он плясал -- слегка сгорбатившись, и большие узловатые руки его тяжело висели вдоль тела. Но рад был Ермолай и забыл все свои горести -- долго ждал это­го дня, без малого три года.
     В круг к нему протиснулся Степан, сыпанул тяжкую, не­четкую дробь...
     -- Давай, тять...
     -- Давай -- батька с сыном! Шевелитесь!
     -- А Степка-то не изработался -- взбрыкивает!
     -- Он же говорит -- им там хорошо было. Жрать давали...
     -- Там дадут -- догонют да еще дадут.
     -- Ат-та, оп-па!.. -- приговаривал Ермолай, приноравли­ваясь к сыну...

     Люблю сани с подрезами,
     Воронка -- за высоту,
     Люблю милку за походку.
     А еще -- за красоту! --

     вспоминал Ермолай из далекой молодости.
     И Степан тоже спел:

     Это чей же паренек
     Выделывает колена;
     Ох, не попало бы ему
     Березовым поленом.

     Плясать оба не умели, но работали ладно -- старались. Людям это нравится; смотрели на них с удовольствием.
     Так гуляли.
     Никто потом не помнил, как появился в избе участковый милиционер. Видели только, что он подошел к Степану и что-то сказал ему. Степан вышел с ним на улицу. А в избе продолжали гулять: решили, что так надо, надо, наверное, явиться Степану в сельсовет -- оформлять всякие бумаги. Только немая что-то забеспокоилась, замычала тревожно, начала тормошить отца. Тот спьяну отмахнулся.
     -- Отстань, ну тя! Пляши вон.
     Участковый вышел со Степаном за ворота, остановился.
     -- Ты что, одурел, парень? -- спросил он, вглядываясь в лицо Степана.
     Степан прислонился спиной к воротному столбу, усмех­нулся.
     -- Чудно?.. Ничего...
     -- Тебе же три месяца сидеть осталось!
     -- Знаю не хуже тебя... Дай закурить.
     Участковый дал ему папироску, закурил сам.
     -- Пошли.
     -- Пошли.
     -- Может, скажешь дома-то? А то хватятся...
     -- Сегодня не надо -- пусть погуляют. Завтра скажешь.
     -- Три месяца не досидеть и сбежать!.. -- опять изумился милиционер. -- Прости меня, но я таких дураков еще не встре­чал, хотя много повидал всяких. Зачем ты это сделал?
     Степан шагал, засунув руки в карманы брюк, узнавал в сумраке знакомые избы, ворота, прясла... Вдыхал знакомый с детства терпкий весенний холодок, задумчиво улыбался.
     -- А?
     -- Чего?
     -- Зачем ты это сделал-то?
     -- Сбежал-то? А вот -- пройтись разок... Соскучился.
     -- Так ведь три месяца осталось! -- почти закричал участ­ковый. -- А теперь еще пару лет накинут.
     -- Ничего... Я теперь подкрепился. Теперь можно сидеть. А то меня сны замучили-- каждую ночь деревня снится... Хорошо у нас весной, верно?
     -- Нда... -- раздумчиво сказал участковый.
     Долго они шли молча, почти до самого сельсовета.
     -- И ведь удалось сбежать!.. Один бежал?
     -- Трое.
     -- А те где?
     -- Не знаю. Мы сразу по одному разошлись.
     -- И сколько же ты добирался?
     -- Неделю.
     -- Тьфу... Ну, черт с тобой -- сиди.
     В сельсовете участковый сел писать протокол. Степан си­дел у стола, напротив, задумчиво смотрел в темное окно. Хмель покинула его голову.
     -- Оружия никакого нет? -- спросил участковый, отвле­каясь от протокола.
     -- Сроду никакой гадости не таскал с собой.
     -- Чем же ты питался в дороге?
     -- Они запаслись... те двое-то...
     -- А им по сколько оставалось?
     -- По много...
     -- Но им хоть был смысл бежать, а тебя-то куда черт дер­нул? -- в последний раз поинтересовался милиционер.
     -- Ладно, надоело! -- обозлился Степан. -- Делай свое дело, я тебе не мешаю.
     Участковый качнул головой, склонился опять к бумаге. Еще сказал:
     -- Я думал, ошибка какая-нибудь -- не может быть, чтоб на свете были такие придурки. Оказывается, правда.
     Степан смотрел в окно, спокойно о чем-то думал.
     -- Небось смеялись над тобой те двое-то? -- не вытерпел и еще спросил словоохотливый милиционер.
     Степан не слышал его.
     Милиционер долго с любопытством смотрел на него. Сказал:
     -- А по лицу не скажешь, что дурак. -- И ушел оконча­тельно в протокол.
     В это время в сельсовет вошла немая. Остановилась на пороге, посмотрела испуганными глазами на милиционера, на брата...
     -- Мэ-мм? -- спросила она брата.
     Степан растерялся.
     -- Ты зачем сюда?
     -- Мэ-мм? -- замычала сестра, показывая на милиционера.
     -- Это сестра, что ли? -- спросил тот.
     -- Но...
     Немая подошла к столу; тронула участкового за плечо и, показывая на брата, руками стала пояснять свой вопрос: "Ты зачем увел его?"
     Участковый понял.
     -- Он... Он! -- показал на Степана. -- Сбежал из тюрьмы! Сбежал! Вот так!.. -- Участковый показал на окно и "пока­зал", как сбегают. -- Нормальные люди в дверь выходят, в дверь! А он в окно -- раз и ушел. И теперь ему будет... -- Ми­лиционер сложил пальцы в решетку и показал немой на Сте­пана. -- Теперь ему опять вот эта штука будет! Два, -- растопырил два пальца и торжествующе потряс ими. -- Два года еще!
     Немая стала понимать. И когда она совсем все поняла, глаза ее, синие, испуганные, загорелись таким нечеловечес­ким страданием, такая в них отразилась боль, что милицио­нер осекся. Немая смотрела на брата. Тот побледнел и за­мер -- тоже смотрел на сестру.
     -- Вот теперь скажи ему, что он дурак, что так не делают нормальные люди... Братья ваши небось не сделали бы так.
     Немая вскрикнула гортанно, бросилась к Степану, по­висла у него на шее.
     -- Убери ее, -- хрипло попросил Степан. -- Убери!
     -- Как я ее уберу?..
     -- Убери, гад! -- заорал Степан не своим голосом. -- Уве­ди ее, а то я тебе расколю голову табуреткой!
     Милиционер вскочил, оттащил немую от брата... А она рванулась к нему и мычала. И трясла головой.
     -- Скажи, что ты обманул ее, пошутил... Убери ее!
     -- Черт вас!.. Возись туг с вами... -- ругался милиционер, оттаскивая немую к двери. -- Он придет сейчас, я ему дам проститься с вами! -- пытался он втолковать ей. -- Счас он придет! -- Ему удалось наконец подтащить ее к двери и вы­толкнуть. -- Ну, здорова! -- Он закрыл дверь на крючок. -- Фу-у... Вот каких делов ты натворил -- любуйся теперь.
     Степан сидел, стиснув руками голову, смотрел в одну точку -- в пол.
     Участковый спрятал недописанный протокол в полевую сумку, подошел к телефону.
     -- Вызываю машину -- поедем в район, ну вас к черту... Ненормальные какие-то.
     А по деревне, серединой улицы, шла, спотыкаясь, немая и горько мычала -- плакала.
     Летит степью паровоз. Ревет.
     Деревеньки мелькают, озера, перелески... Велика Русь.

     Максим

     Максиму Воеводину пришло в общежитие письмо. От матери.
     Через поля, через леса, через реки широкие долетел род­ной голос, нашел в громадном городе.
     -- Максим! Письмо...
     Максим присел на кровати, разорвал конверт и стал чи­тать.
     В шуме и гаме большой людной комнаты рабочего обще­жития зазвучал голос матери:
     -- Здорово, сынок Максим!
     Во первых строках нашего письма сообщаем, что мы жи­вы-здоровы, чего и тебе желаем. Стретили на днях Степана. Ничо пришел, справный. Ну, выпили маленько. Верка тоже ничо -- здоровая. А отец прихварывает, перемогается. А я, сынок, шибко хвораю. Разломило всю спинушку, и ногу к затылку подводит -- радикулит, гад такой. Посоветовали мне тут змеиным ядом, а у нас его нету. Походи, сынок, по апте­кам, поспрашивай, можа, у вас есть там. Криком кричу -- больно. Походи, сынок, не поленись... Игнату тоже написать хотела, а он прислал письмо, что уедет куда-то. А жене его не хочу писать -- скажет: пристают. Он чо-то обижается на те­бя, сынок. Не слушается, говорит. Вы уж там поспокойней живите-то, не смешите людей -- не чужие небось... Походи, сынок, милый, поспрашивай яду-то. Может, поправилась бы я...
     Максим склонился головой на руки, задумался. Заболело сердце -- жалко стало мать. Он подумал, что зря он так редко писал матери, вообще почувствовал гнетущую свою вину пе­ред ней. Все реже и реже думалось о матери последнее время, она перестала сниться ночами... И вот оттуда, где была мать, замаячила черная беда.
     Было воскресенье. Максим надел выходной костюм и пошел в ближайшую аптеку.
     В аптеке было мало народа. Максим выбрал за прилав­ком молодую хорошенькую девушку, подошел к ней.
     -- У вас змеиный яд есть?
     Девушка считала какие-то порошки. Приостановилась на секунду, еще раз шепотом повторила последнее число, чтобы не сбиться, мельком глянула на Максима, сказала "нет" и снова принялась считать. Максим постоял немного, хотел спросить, как называется змеиный яд по-научному, но не спросил -- девушка была очень занята.
     В следующей аптеке произошел такой разговор:
     -- У вас есть змеиный яд?
     -- Нет.
     -- А бывает?
     -- Бывает, но редко.
     -- А может, вы знаете, где его можно достать?
     -- Нет, я не знаю, где его можно достать.
     Отвечала сухопарая женщина лет сорока, с острым но­сом, с низеньким лбом. Кожа на лбу была до того тонкая и белая, что, кажется, сквозь нее просвечивала кость. Максиму показалось, что женщине доставляет удовольствие отвечать "нет" и "не знаю". Он уставился на нее.
     -- Что? -- спросила она.
     -- А где же он бывает-то? Неужели в целом городе нет?!
     -- Не знаю, -- опять с каким-то странным удовольствием сказала женщина.
     Максимом стала овладевать злость. Он не двигался с места.
     -- Еще что? -- спросила женщина. Они были в стороне от других, разговор их никто не слышал.
     -- А отчего вы такая худая? -- спросил Максим. Он сам не знал, что так спросит, и не знал, зачем спросил, -- вылете­ло. Очень уж недобрая была женщина.
     Женщина от неожиданности заморгала глазами.
     Максим повернулся и пошел из аптеки.
     "Что же делать?" -- думал он.
     Аптека следовала за аптекой, разные люди отвечали оди­наково: "Нет", "Нету".
     В одной аптеке Максим увидел за стеклянным прилав­ком парня.
     -- Нет, -- сказал парень.
     -- Слушай, а как он называется по-научному? -- спросил Максим.
     Парень решил почему-то, что и ему пришла пора пока­зать себя "шибко умным", -- застоялся, наверное, на одном месте.
     -- По научному-то? -- переспросил он, улыбаясь. -- А как в рецепте написано? Как написано, так и называется.
     -- У меня нет рецепта.
     -- А что же вы тогда спрашиваете? Так ведь и живую воду можно спрашивать.
     -- А что, не дадут без рецепта? -- негромко спросил Мак­сим, чувствуя, что его начинает слегка трясти.
     -- Нет, молодой человек, не дадут.
     Это снисходительное "молодой человек" доконало Мак­сима.
     -- До чего же ты умница! -- тихо воскликнул он. -- Это же надо такому уродиться!.. -- Максим, должно быть, изме­нился в лице, ибо парень перестал улыбаться.
     -- Что вы хотите? -- серьезно спросил он.
     -- Хочу тебе клизму поставить, молодой человек.
     -- Что вам надо?! -- опять очень громко спросил парень, явно желая привлечь внимание других людей в аптеке.
     Максим вышел на улицу, закурил. В душу вкралось от­чаяние.
     В одной очень большой аптеке Максим решительно на­правился к пышной, красивой женщине. Она выглядела при­ветливее других.
     -- Мне нужен змеиный яд, -- сказал он.
     -- Нету, -- ответствовала женщина.
     -- Тогда позовите вашего начальника.
     Женщина удивленно посмотрела на него.
     -- Зачем?
     -- Я с ним потолкую.
     -- Не буду я его звать -- незачем. Он вам не сможет по­мочь. Нет у нас такого лекарства.
     Максим засмотрелся в ее ясные глаза. Ему захотелось вдруг обидеть женщину, сказать в ее лицо какую-нибудь тяж­кую грубость, чтобы ясные глаза ее помутились от ужаса. И не то вконец обозлило Максима, что яда опять нет, а то, с какой легкостью, отвратительно просто все они отвечают это свое "нет".
     -- Позовите начальника! -- потребовал Максим.
     И тут, вместо того, чтобы грубо оскорбить женщину, Максим жалобным голосом вдруг сказал:
     -- У меня мать болеет.
     Женщина оставила официальный тон.
     -- Ну нет у нас сейчас змеиного яда, я серьезно говорю. Я могу дать вам пчелиный. У нее что, радикулит?
     -- Ага.
     -- Возьмите пчелиный. Змеиный не всегда и нужен.
     -- Давайте. -- Максиму было стыдно за свой жалобный тон. -- Он тоже помогает?
     -- У вас рецепт есть?
     -- Нету.
     -- А как же?...
     -- Что?
     -- Без рецепта нельзя, не могу.
     У Максима упало сердце.
     -- Это такой ма-аленький рецептик, да? Бумажечка такая...
     Женщина невольно улыбнулась.
     -- Да, да. Рецепт выписывает врач, а мы...
     -- Дайте мне так, а... А я завтра принесу вам рецепт. Дай­те, а?
     -- Не могу, молодой человек, не могу.
     На улице Максим долго соображал, что делать. Даже если он и наткнется где-нибудь на змеиный яд, то без рецепта все равно не дадут. Это ясно. Надо сперва добыть рецепт.
     По дороге домой зашел на почту и дал матери телеграмму:
     "А пчелиный яд надо? Максим".
     Долго в ту ночь не мог заснуть Максим -- думал о матери. Представил вдруг ее мертвой, да так ясно -- гроб на столе, белая простыня, руки белые на груди... Он вскочил и сидя выкурил подряд две сигареты. Кое-как отвязался от страш­ного наваждения.
     Занималось утро. Спокойно, все шире и вольнее расте­кался над городом свет, и как-то ближе и роднее стали ка­заться люди, которых очень много в этих каменных домах... И все-таки никому нет никакого дела, что у Максима болеет мать.
     Он оделся и пошел на вокзал -- к людям.
     На вокзале выбрал себе местечко на диване, сел и стал наблюдать за пассажирами. И самому тоже захотелось вдруг ехать. И показалось, что он едет. За окном -- поля, леса, деревеньки, все мелькает. А в деревнях -- тоже люди. И так хо­рошо сделалось на душе, спокойно.
     ...Неожиданно прямо перед собой Максим увидел стек­лянную дверь, завешенную изнутри марлей, а над дверью -- табличка: "Медпункт". Он встал и пошел туда.
     На белом стульчике, за белым столом, облокотившись, сидела белая старушка и дремала. Когда вошел Максим, она подняла голову.
     -- Здравствуйте, -- сказал Максим.
     -- Ну, -- ответила старушка. -- Чего?
     -- Мне рецепт надо.
     -- Какой рецепт?
     -- На змеиный яд.
     Старушка не поняла.
     -- На какой змеиный яд?
     Максима толкнула в грудь надежда: старушка хочет спать и, чтобы отвязаться, подмахнет рецептик.
     -- На змеиный яд -- лекарство такое.
     -- Я не выписываю рецептов.
     -- А кто выписывает?
     -- Врач.
     -- А когда он будет?
     -- В девять. -- Старушка начала терять терпение. -- А для чего те рецепт-то?
     -- А вы не врач?
     -- В больницу надо идти за рецептом. А мы не лечим.
     -- Так это ж медпункт?
     -- Ну и что, что медпункт. Мы -- по травмам. Или сердце у кого... В больницу надо идти.
     -- А у вас печать есть? Больничная...
     Старушка рассердилась.
     -- Тебе чего надо-то? Что ты привязался ко мне?
     -- Ладно, спи.
     Максим вышел, осторожно прикрыв за собой дверь.
     В девять часов он пошел на стройку, отпросился с работы и направился в поликлинику.
     В бедой стеклянной стенке -- окошечко за окошечком -- белая девушка. Она долго "заводила" на Максима карточку, потом подала ему талончик. Максим посмотрел -- четырнадцатая очередь, на тринадцать тридцать.
     -- А поближе нету?
     -- Нет.
     -- Девушка, милая... -- Максим почувствовал, что опять начинает говорить жалостливым тоном, но остановиться не мог. -- Девушка, дайте мне поближе, а? Мне шибко надо. Пожалуйста.
     Девушка не глядя на него порылась в талончиках, выбра­ла один, подала Максиму. И тогда только посмотрела на него. Максиму показалось, что она усмехнулась.
     "Милая ты моя, -- думал растроганный Максим. -- Смейся, смейся -- талончик-то вот он". Его очередь была шестой, на одиннадцать часов. У кабинета врача сидело че­ловек десять больных; Максим присел рядом с пожилым мужчиной, у которого была такая застойная тоска в глазах, что, глядя на него, невольно думалось: "Все равно помрем все".
     "Прижало мужика", -- подумал Максим. И опять вспом­нил о матери и стал с нетерпением ждать доктора.
     Доктор пришел. Мужчина, еще молодой.
     Вышла из кабинета женщина и спросила:
     -- У кого первая очередь? Никто не встал.
     -- У меня, -- сказал Максим и почувствовал, как его под­няла какая-то сила и повела в кабинет.
     -- У вас первая очередь? -- спросил его мужчина с тоской в глазах.
     -- Да, -- твердо сказал Максим и вошел в кабинет совсем веселым и, как ему показалось, очень ловким парнем.
     -- Что? -- спросил доктор, не глядя на него.
     -- Рецепт, -- сказал Максим, присаживаясь к столу.
     Доктор чего-то хмурился, не хотел подымать глаза.
     -- Какой рецепт? -- Доктор все перебирал какие-то бу­мажки.
     -- На змеиный яд.
     -- А что болит-то? -- Доктор поднял глаза.
     -- Не у меня. У меня мать болеет, у нее радикулит. Ей врачи посоветовали змеиным ядом.
     -- Ну, так?..
     -- Ну а рецепта нету. А без рецепта, вы сами понимаете, никто не даст. -- Максиму казалось, что он очень толково все объясняет. -- Поэтому я прошу: дайте мне рецепт.
     Доктора что-то заинтересовало в Максиме.
     -- А где мать живет?
     -- В Сибири. В деревне.
     -- Ну?.. И нужен, значит, рецепт?
     -- Нужен. -- Максиму было легко с доктором: доктор нравился ему.
     Доктор посмотрел на сестру.
     -- Раз нужен, значит, дадим. А, Клавдия Николаевна?
     -- Надо дать, конечно.
     Доктор выписал рецепт.
     -- Он ведь редко бывает, -- сказал он. -- Съезди в двад­цать седьмую. Знаешь где? Против кинотеатра "Прибой". Там может быть.
     -- Спасибо. -- Максим пожал руку доктору и чуть не вы­летел на крыльях из кабинета -- так легко и радостно сдела­лось.
     В двадцать седьмой яда не было.
     Максим подал рецепт и затаив дыхание смотрел на апте­каря.
     -- Нет, -- сказал тот и качнул седой головой.
     -- Как "нет"?
     -- Так, нет.
     -- Так у меня же рецепт... Вот же он, рецепт... Вот же он, рецепт-то!
     -- Я вижу.
     -- Да ты что, батя? -- с таким отчаянием сказал Мак­сим. -- Мне нужен этот яд.
     -- Так нет же его, нет -- где же я его возьму? Вы же може­те соображать -- нет змеиного яда.
     Максим вышел на улицу, прислонился спиной к стене, бессмысленно стал смотреть в лица прохожих. Прохожие все шли и шли нескончаемым потоком... А Максим все смотрел и смотрел на них и никак о них не думал.
     Потом еще одна мысль пришла в голову Максиму. Он резко качнулся от стены и направился к центру города, где жил его брат.
     Квартира у Игната премиленькая. На стенах множество фотографий Игната; и так и эдак сидит Игнаха -- самодо­вольный, здоровый, -- напряженно улыбается.
     Максима встретила жена Игната, молодая крупная женщина с красивым, ничего не выражающим лицом. Привстала с тахты...
     -- Здравствуй, Тамара, -- поздоровался Максим.
     -- Здравствуй.
     Максим сел в кресло, на краешек.
     -- Ты что, не работаешь сегодня? -- спросила Тамара.
     -- Отпросился, -- откликнулся Максим, доставая сигаре­ты. -- Можно я закурю?
     -- Кури, я сейчас окно открою.
     С улицы в затхленький уют квартиры ворвался шум города.
     Максим склонился руками на колени.
     -- Ты чего такой? Заболел?
     -- Нет. -- Максим распрямился. -- У тебя знакомых ап­текарей нет? Или врач, может?..
     -- Н-нет... А зачем тебе?
     -- Мать у нас захворала. Надо бы змеиный яд достать, а его нигде нету. Весь город обошел -- нигде нету.
     -- А что с ней?
     -- Радикулит, гад такой.
     -- Нет у меня таких знакомых. Может, у Игната?..
     -- Он скоро приедет?
     -- А он не уезжал никуда.
     -- Как?.. А мне мать написала...
     -- Они хотели ехать... в Болгарию, кажется, а потом отме­нили. Он там сейчас -- в цирке.
     -- Я тогда пойду к нему. -- Максим встал.
     -- Ты что-то не заходишь к нам?..
     -- Да все некогда... Ну, пока.
     -- Господи, Максим!.. Я совсем забыла сказать: мы же за­втра домой едем. Туда -- к вам.
     -- Да?
     -- Конечно.
     Максим долго стоял в дверях, смотрел на Тамару.
     -- У нас Степан пришел, -- к чему-то сказал он.
     -- Это который в тюрьме был?
     Максим улыбнулся.
     -- Он один у нас...
     -- Ну да, я понимаю. Он пришел, да?
     -- Ага, пришел. А вы когда едете?
     -- В восемь, кажется.
     -- Я, наверно, успею проводить.
     -- Приходи, конечно, -- разрешила Тамара.
     -- Ну пока -- до завтра.
     -- До свиданья.

     Игнат

     Вахтер в цирке поднялся навстречу Максиму.
     -- Вам к кому?
     -- К Воеводину Игнату.
     -- У них репетиция идет.
     -- Ну и что?
     -- Репетиция!.. Как "что"? -- Вахтер вознамерился не впускать.
     -- Да пошли вы! -- обозлился Максим, легко отстранил старика и прошел внутрь.
     Прошел пустым, гулким залом.
     На арене, посредине, стоял здоровенный дядя, а на нем, одна на другой, -- изящные, как куколки, молодые женщины.
     -- Але! -- возгласил дядя. Самая маленькая женщина на самом верху встала на руки. -- Гоп! -- приказал дядя. Ма­ленькая женщина скользнула вниз головой.
     Максим замер.
     Дядя поймал женщину. И тут с него посыпались все ос­тальные.
     Максим подошел к человеку, который бросал в стороне тарелки.
     -- Как бы мне Воеводина тут найти?
     Человек поймал все тарелки.
     -- Что?
     -- Мне Воеводина надо найти.
     -- На втором этаже. А зачем?
     -- Так... Он брат мой.
     -- Вон по той лестнице -- вверх. -- Человек снова запус­тил тарелки в воздух.
     Игнат боролся с каким-то монголом. Монгол был устра­шающих размеров.
     -- Э-ээ... Друг ситцевый! -- весело орал Игнат. -- У нас так не делают. Куда ты коленом-то нажал?!
     -- Сево? -- спросил монгол.
     -- "Сево, сево!" -- передразнил сердито Игнат. -- На ду­шу, говорю, наступил! Дай-ка я тебе разок так сделаю... Монгол взвыл.
     -- А-а!.. Дошло?
     Игнат слез с монгола.
     -- Максим!.. Здорово. Ну, иди погуляй пока, -- сказал он монголу. -- Я с брательником поговорю. Здоровый, бугай, а бороться не умеет.
     -- Неужели ты его одолеешь? -- усомнился Максим.
     -- Хошь, покажу?
     -- Да ну его. Игнат, я письмо получил из дома...
     Пошли в уборную Игната.
     -- ...Але! -- возвещает дядя на манеже. -- Гоп! -- Малень­кая женщина опять бесстрашно скользит вниз.
     Человек с испитым лицом бросает вверх тарелки и поет под нос (для ритма, должно быть):

     ...Или я не сын страны, --
     Или я за рюмку водки
     Не закладывал штаны...

     Какой-то шут гороховый кричит в пустой зал:
     -- А чего вы смеетесь-то? Чего смеетесь-то? Тут плакать надо, а не смеяться. Во!
     -- Ну, как они там? Я ж еду завтра к ним! -- вспомнил Игнат.
     -- Мать захворала...
     -- Но? Что с ней?
     -- Радикулит. Степка пришел.
     -- Пришел? Ну, это хорошо. А отец как? Верка...
     -- Игнат, надо достать змеиного яда. Матери-то. Я вто­рой день хожу по городу -- нигде нету.
     -- Змеиный яд... Это лекарство, что ли?
     -- Но.
     -- Тэк, тэк, тэк... -- задумался Игнат. -- Счас я отпущу своего чайболсана и пойдем ко мне. Попробую дозвониться до кого-нибудь.
     Игнат ушел. Максим стал рассматривать фотографии брата на стенах. Их тут было великое множество -- Игнат так, Игнат эдак: сидит, стоит, борется, опять стоит и улыба­ется в аппарат. Лента через плечо, на ленте медали.
     -- ...Ну а ты как живешь? -- вернулся Игнат. Стал оде­ваться.
     -- Ничо.
     -- Все на стройке вкалываешь?
     -- На стройке.
     -- Эхх... Максим, Максим...
     -- Ладно, брось про это.
     -- Чего "брось"-то? Чего "брось"-то? Жалко же мне тебя, дурака. Упрямый ты, Максим, а -- без толку. Так и загнешь­ся в своем общежитии!
     -- Загнусь -- схоронишь. И все дело.
     -- Дело нехитрое. А ты лучше подумай -- как не про­пасть! Такой красивый парнина, а...
     -- На квартире жениться?
     -- Да не на квартире, а -- нормально, чтобы не бегать по­том друг к другу из общежития в общежитие. Что, Нинка -- плохая баба?
     -- Для тебя, может, хорошая, для меня -- нет. Вообще, не суйся в мои дела.
     -- Ох ты. Господи!.. "Дела"... Пошли.
     Опять прошли пустым залом.
     -- Как жизнь, Савелий Иваныч? -- покровительственно-снисходительно спросил Игнат у вахтера. Игната просто не узнать: в шикарном костюме, под пиджаком нарядный сви­тер, походка чуть вразвалочку -- барин.
     Вахтер заулыбался.
     -- Спасибо, Игнат Ермолаич. Хорошо.
     -- От это правильно! -- похвалил Игнат.
     Пошли к троллейбусу.
     -- Мне же тебе помочь охота, дура. Давай разберемся...
     -- Сам разберусь.
     -- Вижу, как ты разбираешься. Два года на стройке вка­лывать, и все разнорабочим. Разобрался, называется, что к чему.
     -- Чем же моя работа хуже твоей?
     -- Ну, конечно, -- научили. У тебя своя-то башка должна быть на плечах или нет?
     Они разговаривают мирно, не привлекая ничьего внима­ния.
     Сели в троллейбус.
     Игнат оторвал билеты. Сели на свободное сиденье.
     -- Ведь тебе уж, слава те Господи, двадцать пять. А ты еще -- ничем ничего: штанов лишних нету. Заколачиваешь девяносто рублей -- и довольный. Устроился бы по-челове­чески -- хоть вздохнул бы маленько. А то ведь на себя не похож стал. Я ж помню, какой ты в солдатах ко мне прихо­дил -- любо поглядеть.
     Сошли с троллейбуса, пошли двором к подъезду.
     -- Там, глядишь, курсы бы какие-нибудь кончил... Жить надо начинать, Максим. Пора.
     Стали подниматься в лифте.
     -- Я старше вас и больше вашего хлебнул. Поэтому и го­ворю вам... А вы -- что Степан, что ты -- упретесь как бара­ны и ничего слушать не желаете.
     Приехали.
     Игнат позвонил.
     Открыла Тамара.
     -- Цыпонька! Лапочка!.. Что же ты сидишь-то? Я думал, у тебя тут дым коромыслом. Надо ж собираться в дорогу-то!
     -- А у меня все собрано.
     -- А подарки! Верке-то надо взять чего-нибудь. Давай, давай, а то магазины закроют, останемся на бобах. Быстро! Не скупись -- платье какое-нибудь.
     Тамара стала одеваться.
     -- Вот сапоги купил тяте! -- похвалился Игнат. -- Глянь. Обрадуется старик. А это шаль -- матери... Она здорово хво­рает-то?
     -- Лежит. Ногу, говорит, к затылку подводит.
     Игнат сел к телефону. Заговорил миролюбиво:
     -- Я хочу, чтоб Воеводины жили не хуже других. Что, мы у Бога телка съели, чтоб нам хуже других жить? Чтоб собра­лись мы, допустим, с тобой на праздник погулять, так не ху­же разных там... Чтоб семьи были -- все честь по чести. А то придешь -- голодранец голодранцем, аж совестно...
     -- Если совестно, не якшайся, никто тебя не заставляет.
     -- Але! -- заговорил в трубку Игнат. -- Коля? Коль... у меня мать, оказывается, приболела... Ты бы не мог там до­стать змеиного яда... Ага. Ну-ка, поинтересуйся. Жду. Совестно, Максим, совестно -- честно тебе говорю...
     Максим резко встал и пошел к выходу.
     -- Куда ты?
     Вместо ответа Максим крепко хлопнул дверью.

     Так же решительно, как шел от двадцать седьмой аптеки, Максим пошел снова туда.
     Подошел к старичку аптекарю.
     -- Я к вашему начальнику пройду.
     -- Пожалуйста, -- любезно сказал аптекарь. -- Вон в ту дверь. Он как раз там.
     Максим пошел к начальнику.
     В кабинете заведующего никого не было. Была еще одна дверь, Максим толкнул в нее и ударил кого-то по спине.
     -- Сейчас, -- сказали за дверью.
     Максим сел на стул.
     Вошел низенький человек, с усами, с гладко выбритыми, до сияния, жирненькими щеками, опрятный, полненький, лет сорока.
     -- Что у вас?
     -- Вот. -- Максим протянул ему рецепт.
     Заведующий повертел в руках рецепт.
     -- Не понимаю...
     -- Мне такое лекарство надо. -- Максим поморщился -- сердце защемило.
     -- У нас его нет.
     -- А мне надо. У меня мать хворает. -- Максим смотрел на заведующего немигающими глазами: чувствовал, как глаза наполняются слезами.
     -- Но если нет, что же я могу сделать?
     -- А мне надо. Я не уйду отсюда, понял? Я вас всех нена­вижу, гадов!
     Заведующий улыбнулся.
     -- Это уже серьезнее. Придется найти. -- Он сел к теле­фону и, набирая номер, с любопытством поглядывал на Мак­сима. Максим успел вытереть глаза и смотрел в окно. Ему было стыдно, он жалел, что сказал последнюю фразу.
     -- Алле! -- заговорил заведующий. -- Петрович? Здоров. Я это, да. Слушай, у тебя нет... -- тут он сказал какое-то не­понятное слово. -- Нет?
     У Максима сдавило сердце.
     -- Да нужно тут... пареньку одному... Посмотри, посмот­ри... Славный парень, хочется помочь.
     Максим впился глазами в лицо заведующего. Заведую­щий беспечно вытянул губы трубочкой -- ждал.
     -- Да? Хорошо, тогда я подошлю его. Как дела-то? Мгм... Слушай, а что ты скажешь... А? Да что ты? Да ну?..
     Пошел какой-то базарный треп: кто-то заворовался, ко­го-то сняли и хотят судить, какого-то Борис Михалыча. Мак­сим смотрел в пол, чувствовал, что плачет, и ничего не мог сделать -- плакалось. Он крепко устал за эти два дня. Он молил Бога, чтобы заведующий подольше говорил, -- может, к тому времени он перестанет плакать, а то хоть сквозь зем­лю проваливайся со стыда. А если сейчас вытереть глаза, зна­чит, надо пошевелиться и тогда заведующий глянет на него и увидит, что он плачет.
     "Вот морда! Вот падла!" -- ругал он себя. Он любил сей­час заведующего, как никого никогда, наверное, не любил.
     Заведующий положил трубку, посмотрел на Максима. Максим нахмурился, шаркнул рукавом пиджака по глазам и полез в карман за сигаретой. Заведующий ничего не сказал, написал записку, встал... Максим тоже встал.
     -- Вот по этому адресу... спросите Вадим Петровича. Не отчаивайтесь, поправится ваша мама.
     -- Спасибо, -- сказал Максим. Горло заложило, и полу­чилось, что Максим пискнул это "спасибо". Он нагнул голо­ву и пошел из кабинета, даже руки не подал начальнику.
     "Вот те ж морда!" -- - поносил он себя. Ему было стыдно, и он был очень благодарен начальнику.
     На другой день рано утром к Максиму влетел Игнат. Внес с собой шум и прохладу политых асфальтов.
     -- Максим!.. Я поехал! Будешь провожать-то?..
     Максим вскочил с кровати.
     -- Я быстро. А яд-то я достал вчера! Я сейчас...
     -- Давай. Только -- одна нога здесь, другая там! -- орал Игнат. -- Пятнадцать минут осталось. Жена сейчас икру ме­чет в вагоне. Я тоже достал флакон.
     -- Она уже там, Тамара-то? -- Максим прыгал по комна­те на одной ноге, стараясь другой попасть в штанину.
     -- Там.
     -- Сейчас... мигом. Мы в магазин не успеем заскочить? Хотел тоже каких-нибудь подарков...
     -- Да ты что! -- взревел Игнат. -- Я что, по шпалам жену догонять буду?!
     -- Ладно, ладно...
     Побежали вниз, в такси.
     -- Друг, -- взмолился Игнат. -- Десять минут до поезда. Жми на всю железку! Плачу в трехкратном размере.
     Жена ждала Игната у вагона. Оставалось полторы мину­ты. Она вся изнервничалась.
     -- Игнат, это... это черт знает что такое, -- встретила она мужа со слезами на глазах. -- Я хотела чемоданы выносить.
     -- Порядок! -- весело гудел Игнат. -- Максим, пока! Крош­ка, цыпонька, -- в вагон.
     Поезд тронулся.
     -- Будь здоров, Максим!
     Максим пошел за вагоном.
     -- Игнат, передай там: я, может, тоже скоро приеду! Не забудь, Игнат!
     -- Не-ет!
     Максим остановился.
     Поезд набирал ходу.
     Максим опять догнал вагон и еще раз крикнул:
     -- Не забудь, Игнат, скажи -- приеду!
     -- Передам!
     Надо было уже бежать за вагоном.
     -- Игнат, скажи!..
     Но Игнат уже не слышал.
     Уже расходились с перрона люди.
     А Максим все стоял и смотрел вслед поезду.
     ...Уже никого почти не осталось на перроне, а Максим все стоял. Смотрел в ту сторону, куда уехал брат. Там была Родина.
     Летит степью поезд.
     Кричит...

     ...Игнат пинком распахнул ворота, оглядел родительский двор и гаркнул весело:
     -- Здорово, родня!
     Тамара, стоящая за ним, сказала с упреком:
     -- Неужели нельзя потише?.. Что за манера, Игнатий!
     -- Ничего-о, -- загудел Игнат. -- Сейчас увидишь, как обрадуются. Э-э... А дом-то новый у них! Я только счас заме­тил. Степка с отцом развернулись...
     Из дома вышел Ермолай Воеводин... Тихо засмеялся и вытер рукавом глаза.
     -- Игнаха, хрен моржовый, -- сказал он и пошел навстре­чу Игнату.
     Игнат бросил чемодан... Облапили друг друга, трижды крест-накрест -- поцеловались. Ермолай опять вытер глаза.
     -- Как надумал-то?
     -- Надумал...
     -- Сколько уж не был! Лет пять, однако. Мать у нас за­хворала, знаешь?.. В спину что-то вступило... -- Отец и сын глядели друг на друга, не могли наглядеться. О Тамаре со­всем забыли. Она улыбалась и с интересом рассматривала старика.
     -- А это жена, что ли? -- спросил наконец Ермолай.
     -- Жена, -- спохватился Игнат. -- Познакомься.
     Женщина подала старику руку... Тот осторожно пожал ее.
     -- Тамара.
     -- Ничего, -- сказал Ермолай, окинув оценивающим взглядом Тамару -- Красивая.
     -- А?! -- с дурашливой гордостью воскликнул Игнат.
     -- Пошли в дом, чего мы стоим тут! -- Ермолай первым двинулся к дому. -- Степка-то наш пришел, окаянная душа.
     -- Как мне называть его? -- тихо спросила Тамара мужа. Игнат захохотал.
     -- Слышь, тять!.. Не знает, как называть тебя, -- сказал он. Ермолай тихо засмеялся.
     -- Отцом вроде довожусь. -- Он взошел на крыльцо, за­орал в сенях: -- Мать, кто к нам приехал-то!
     В избе, на кровати, лежала мать Игната. Увидела Игната, заплакала.
     -- Игнаша, сынок... приехал?
     Сын наскоро поцеловал мать и полез в чемодан. Гулкий, сильный голос его сразу заполнил всю избу.
     -- Шаль тебе привез... пуховую. А тебе, тять, -- сапоги. А это -- Верке. А это -- Степке. Все тут живы-здоровы?..
     Отец с матерью, для приличия снисходительно сморщив­шись, с интересом наблюдали за движениями сына -- он все доставал и доставал из чемодана.
     -- Все здоровы. Мать вон только... -- Отец протянул длинную руку к сапогам, бережно взял один и стал щипать, мять, поглаживать добротный хром. -- Ничего товар... Степ­ка износит. Мне уж теперь ни к чему такие.
     -- Сам будешь носить. Вот Верке еще на платье. -- Игнат выложил все, присел на табурет. Табурет жалобно скрипнул под ним. -- Ну, рассказывайте, как живете? Соскучился без вас. Как Степка-то?
     -- Соскучился, так раньше бы приехал.
     -- Дела, тятя.
     -- "Дела"... -- Отец почему-то недовольно посмотрел на молодую жену сына. -- Какие уж там дела-то!
     -- Ладно тебе, отец, -- сказала мать. -- Приехал -- и то слава Богу.
     -- Ты говоришь -- какие там дела! -- заговорил Игнат, положив ногу на ногу и ласково глядя на отца. -- Как тебе объяснить?.. Вот мы, русские, -- крепкий ведь народишко! Посмотришь на другого -- черт его знает!.. -- Игнат встал, прошелся по комнате. -- Откуда что берется! В плечах -- са­жень, грудь как у жеребца породистого -- силен! Но чтобы научиться владеть этой силой, выступить где-то на соревно­ваниях -- Боже упаси! Он будет лучше в одиночку на медведя ходить. О культуре тела -- никакого представления. Физ­культуры боится, как черт ладана. Я же помню, как мы в школе профанировали ее.
     С последними словами Игнат обратился к жене.
     Тамара заскучала и стала смотреть в окно.
     -- ...Поэтому, тятя, как ты хошь думай, но дела у меня важные. Поважнее Степкиных.
     -- Ладно, -- согласился отец. Он слушал невнимательно. -- Мать, где там у нас?.. В лавку пойду...
     -- Погоди, -- остановил его Игнат. -- Зачем в лавку? Вот и эту привычку тоже надо бросать русскому народу: чуть что -- сразу в лавку. -- Но отец так глянул на него, что он сразу от­ступил, махнул рукой, вытащил из кармана толстый бумаж­ник, шлепнул на стол. -- На деньги.
     Отец обиженно приподнял косматые брови.
     -- Ты брось тут, Игнаха... Приехал в гости, -- значит, сиди помалкивай. Что у нас, своих денег нету?
     Игнат засмеялся.
     -- Ты все такой же, отец.
     -- Какой?
     -- Ну... такой же.
     -- Да ладно вам -- сцепились. Что вас лад-то не берет? -- вмешалась мать. -- Иди в лавку-то. Пошел -- дак иди.
     Ермолай ушел.
     -- Сынок... не хотела уж при им спрашивать: как там Максим-то?
     -- Максим?.. Честно говорить?
     -- Господи, ну дак а как же?
     -- Плохо.
     Мать вздохнула.
     -- А что шибко-то плохо?
     -- Плохо, потому что дурак... И не слушается. Причем... колосс -- сильный, конечно, парень... Приходит как-то с де­вушкой -- ничего, хорошая девушка... -- Игнат повернулся к жене. -- А? Нинка-то.
     -- Да.
     -- Двухкомнатная квартира с удобствами, в центре -- это же!.. Ну, думаю, поумнел парень. Вызвал его на кухню. "Ты, -- говорю, -- опять не сваляй дурака". А девка -- без ума от него. Ну и что? Через неделю -- конец: горшок об гор­шок -- и кто дальше. Наш Макся затеял. Она мне звонила потом, девка-то. Чуть не плачет. "Вы, -- говорит, -- скажите ему, Игнатий Ермолаич, чтобы он не уходил". Скажи ему -- хлопнет дверью и поминай как звали.
     Матери тяжело было слышать все это про младшего сына. Она не разбиралась в перипетиях дел городских сыновей, ей было горько за младшего.
     -- Осподи, осподи, -- опять вздохнула она. -- Помог бы уж там ему как-нибудь.
     -- Да не хочет! -- искренне воскликнул Игнат. -- Ну ска­жи ей: не стараюсь, что ли!
     -- Это верно... мамаша: он не хочет никого слушать.
     -- Отцу-то уж не говорите про него.
     В сенях загремело ведро. Шаги...
     -- Верка идет, -- сказала мать.
     -- Она где работает-то?
     -- Дояркой.
     Вошла немая... Всплеснула руками, увидела брата, кину­лась к нему. Расцеловала.
     -- От она... От мы как. От как, -- приговаривал Игнат, чуть уклоняясь от поцелуев. -- От мы как брата любим... Ну та... Ну, хватит... Познакомься вот с женой моей.
     Вера поглядела на Тамару. "Спросила": "Вот это твоя жена?"
     -- Ну. А что?.. -- Игнат показал: "Хорошая?"
     Вера закивала головой и начала целовать Тамару. Тамара улыбалась смущенно.
     -- Пойдемте, я вам платье привезла, -- сказала она. Вера не поняла.
     -- Верка, иди в горницу -- платье мерить.
     Вера всплеснула руками и запрыгала по избе, счастливая.
     Все были довольны.
     -- Да хватит скакать-то! -- притворно рассердилась мать. -- Прям уж обрадуется, так удержу нету.
     Тамара с немой ушли в горницу.
     -- Так у тебя что со здоровьем-то? Да! Я ж лекарство при­вез -- змеиный яд-то, ты просила.
     -- Вот хорошо-то, сынок, спасибо тебе... Может, поды­мусь теперь. Радикулит -- измучилась вся. А сказали тут...
     Пришел Ермолай.
     -- А Степан все плотничет? -- продолжал расспрашивать Игнат, расхаживая по прихожей в избе.
     Отвечал теперь отец:
     -- Плотничает, ага. Коровник счас рубют. Ничо, хорошо получают. Этта девяносто рублишек принес. Куда с добром!
     -- Не закладывает?
     -- Бывает маленько... Так ведь оно что -- дело холостое. Соберутся с ребятами, заложут.
     -- Жениться-то собирается?
     -- А мы знаем? Помалкивает. Да женится... куда девает­ся... Садись, пока суд да дело -- пропустим маленько.
     -- Подождали бы Степку-то.
     -- Мы по маленькой... Садись.
     Из горницы вышла немая в новом платье. Вышла торже­ственная и смотрела на всех вопросительно и удивленно. И в самом деле, она сделалась вдруг очень красивой. Молча смотрели на нее. Она прошлась раз-другой... сама не выдержала важности момента, опять запрыгала, поцеловала брата. По­том побежала в горницу, привела Тамару и стала показывать ее всем и хвалить -- какая она добрая, хорошая, умная.
     Тамаре неловко стало.
     Игнат был доволен.
     Вера потащила Тамару на улицу, мыча ей что-то на ходу.
     ...Выпили маленько.
     Ермолай склонился головой на руки, сказал с неподдель­ной грустью:
     -- Кончается моя жизнь, Игнаха. Кончается, мать ее... А жалко.
     -- Почему такое пессимистическое настроение?
     Отец посмотрел на сына.
     -- А ты, Игнат, другой стал, -- сказал он. -- Ты, конечно, не замечаешь этого, а мне сразу видно.
     Игнат смотрел трезвыми глазами на отца, внимательно слушал.
     -- Ты вот давеча вытащил мне сапоги... Спасибо, сынок! Хорошие сапоги...
     -- Не то говоришь, отец, -- сказал Игнат. -- При чем тут сапоги?
     -- Не обессудь, если не так сказал, -- я старый человек. Ладно, ничего. Степка скоро придет, брат твой... Он плотни­чает. Ага. Но, однако, он тебя враз сломит, хоть ты и про физкультуру толкуешь. Ты жидковат против Степана. Куда там...
     Игнат засмеялся: к нему вернулась его необидная весе­лость-снисходительность.
     -- Посмотрим, посмотрим, тятя.
     -- Давай еще по маленькой, -- предложил отец.
     -- Нет, -- твердо сказал Игнат.
     -- Вот сын какой у тебя! -- не без гордости заметил ста­рик, обращаясь к жене. -- Наша порода -- Воеводины. Сказал "нет" -- значит, все. Гроб. Я такой же был. Вот Степка скоро придет.
     -- Ты, отец, разговорился что-то, -- урезонила жена ста­рика. -- Совсем уж из ума стал выживать. Черт-те чего мелет. Не слушай ты его, брехуна, сынок.
     Пришли Вера с Тамарой. Тамара присела к столу, а Вера начала что-то "рассказывать" матери. Мать часто повторяла "Ну, ну... Батюшки мои! Фу ты Господи!"
     -- Не такой уж ты стал, Игнаха. Ты не обижайся, -- по­вернулся он к Тамаре. -- Он сын мне. Только другой он стал.
     -- Перестал бы, отец, -- попросила мать.
     -- Ты лежи, мать, -- беззлобно огрызнулся старик. -- Ле­жи себе, хворай. Я тут с людями разговариваю, а ты нас пере­биваешь.
     Тамара поднялась из-за стола, подошла к комоду стала разглядывать патефонные пластинки. Ей, видно, было не­ловко.
     Игнат тоже встал... Завели патефон. Поставили "Грушицу".
     Все замолчали. Слушали.
     Старший Воеводин смотрел в окно, о чем-то невесело думал.
     Вечерело. Горели розовым нежарким огнем стекла домов. По улице, поднимая пыль, прошло стадо. Корова Воеводи­ных подошла к воротам, попробовала поддеть их рогом -- не получилось. Она стояла и мычала. Старик смотрел на нее и не двигался. Праздника почему-то не получилось. А он дав­ненько поджидал этого дня -- думал, будет большой празд­ник. А сейчас сидел и не понимал: почему же не вышло праздника? Сын приехал какой-то не такой... В чем не та­кой? Сын как сын, подарки привез. И все-таки что-то не то.
     -- Сейчас Степка придет, -- сказал он. Он ждал Степку. Зачем ему нужно было, чтобы скорее пришел Степка, он не знал.
     Молодые ушли в горницу; унесли с собой патефон. Игнат прихватил туда же бутылку красного вина и закуску.
     -- Выпью с сестренкой, была не была! Хотя вредно вооб­ще-то.
     -- Давай, сынок, это ничего. Это полезно, -- миролюби­во сказал отец.
     Начали приходить бывшие друзья и товарищи Игната. Пришло несколько родных. Тут-то бы и начаться празднику. А праздник все не наступал. Приходили, здоровались со ста­риком и проходили в горницу, заранее улыбаясь. Скоро там стало шумно, гудел снисходительный могучий бас Игната, смеялись женщины, дребезжал патефон. Двое дружков Игна­та сбегали в лавку и вернулись с бутылками и кульками.
     -- Сейчас Степка придет, -- сказал старик. Не было у него на душе праздника, и все тут.
     Пришел наконец Степка. Загорелый, грязный...
     -- Игнаша наш приехал, -- встретил его отец.
     -- Я уж слышал, -- сказал Степан, улыбнулся и тряхнул русыми спутанными волосами.
     Старик поднялся из-за стола, хотел идти в горницу, но сын остановил его:
     -- Погоди, тять, дай я хоть маленько сполоснусь. А то не­удобно даже.
     -- Ну, давай, -- согласился отец. -- А то верно -- он на­рядный весь, как это... как артист.
     И тут из горницы вышел Игнат с женой.
     -- Брательник! -- заревел Игнат, растопырив руки. -- Степка! -- И пошел на него.
     Степка засмеялся, переступил с ноги на ногу, -- видно, застеснялся Тамары.
     Игнатий облапил его.
     -- Замараю, слушай, -- Степка пытался высвободиться из объятий брата, но тот не отпускал.
     -- Ничего-о!.. Это трудовая грязь, братка! Дай поцелую тебя, окаянная душа! Соскучился без вас.
     Братья поцеловались.
     Отец смотрел на сыновей, и по щекам его катились свет­лые, крупные слезы. Он вытер их и громко высморкался.
     -- Он тебе подарки привез, Степка, -- громко и хвастли­во сказал он, направляясь к чемоданам.
     -- Брось, тятя, какие подарки! Ну, давай, что ты должен делать-то? Делай скорей! Выпьем сейчас с тобой! Вот! Видела Воеводиных? -- Игнат легонько подтолкнул жену к брату. -- Знакомьтесь.
     Степка даже покраснел -- не знал: подавать яркой жен­щине грязную руку или нет. Тамара сама взяла его руку и крепко пожала.
     -- Он у нас стеснительный перед городскими, -- пояснил отец. -- А мне -- хоть бы хны!
     Степка осторожно кашлянул в кулак, негромко, коротко засмеялся: готов был провалиться сквозь землю от таких объ­яснений отца.
     -- Тятя... скажет тоже.
     -- Иди умывайся, -- подсказал отец.
     -- Да, пойду маленько... того... -- обрадовался Степан. И пошел в сени. Игнат двинулся за ним.
     -- Пойдем, полью тебе по старой памяти.
     Отец тоже вышел на улицу.
     Умываться решили идти на Катунь -- она протекала под боком, за огородами.
     -- Искупаемся, -- предложил Игнат и похлопал себя ла­донями по могучей груди,
     Шли огородами по извилистой, едва приметной тропке в буйной картофельной ботве. Отец -- сзади сыновей.
     -- Ну, как живете-то? -- басил Игнат, шагая вразвалку между отцом и братом. Он все-таки изрядно хватил там, с друзьями.
     Степка улыбался. Он был рад брату.
     -- Ничего.
     -- Хорошо живем! -- воскликнул отец. -- Не хуже город­ских.
     -- Ну и слава Богу! -- с чувством сказал Игнат. -- Степан, ты, говорят, нагулял тут силенку?
     -- Какая силенка!.. Скажешь тоже. Как ты-то живешь?
     -- Я хорошо, братцы! Я совсем хорошо. Как жена моя вам? Тять?
     -- Ничего. Я в них не шибко понимаю, сынок. Вроде ни­чего.
     -- Хорошая баба, -- подхватил Игнат. -- Человек хороший.
     -- Шибко нарядная только. Зачем так?
     Игнат оглушительно захохотал.
     -- Обыкновенно одета! По-городскому, конечно. Поотставали вы в этом смысле.
     -- Чего-то ты много хохочешь, Игнат, -- заметил ста­рик, -- как дурак какой.
     -- Рад, поэтому смеюсь.
     -- Рад... Мы тоже рады, да не ржем, как ты. Степка вон не рад, что ли? А он улыбается -- и все.
     -- Ты когда жениться-то будешь, Степка? -- спросил Игнат.
     -- Не уйдет, куда торопиться.
     Пришли к реке.
     Игнат первый скинул одежду; обнажив свое красивое тренированное тело, попробовал ногой воду, тихонько охнул.
     -- Мать честная! Вот это водичка!
     -- Что? -- Степан тоже разделся. -- Холодная?
     -- Ну-ка, ну-ка? -- заинтересовался Игнат. Подошел к брату и стал его похлопывать и осматривать со всех сторон, как жеребца. Степка терпеливо стоял, смотрел в сторону, беспрерывно поправляя трусы, улыбался.
     -- Есть, -- закончил Игнат. -- Есть, братишка. Давай по­пробуем?
     -- Да ну! -- Степка недовольно тряхнул волосами.
     -- А чего, Степка? Поборись! -- Отец с укором смотрел на младшего. -- Не под бабой лежать...
     -- Бросьте вы, на самом деле, -- упрямо и серьезно ска­зал Степка. -- Чего ради сгребемся? На смех людям?
     -- Тьфу! -- рассердился отец. -- Ты втолкуй ему, Игнат, ради Христа! Он какой-то телок у нас -- всего стесняется.
     -- А чего тут стесняться-то! Если б мы какие-нибудь дох­лые были, тогда действительно стыдно.
     -- Объясни вот ему!
     Степка нахмурился и пошел к воде. Сразу окунулся и по­плыл, сильно загребая огромными руками; вода вскипала под ним.
     -- Силен! -- с восхищением сказал Игнат.
     -- Я же тебе говорю! Он бы тебя уложил.
     -- Не знаю, -- не сразу ответил Игнат. -- Силы у него больше, это ясно.
     Отец сердито высморкался на песок. Игнат постоял еще немного и тоже полез в воду А отец пошел вниз по реке, куда выплывал Степка. Когда тот вышел на берег, они о чем-то негромко и горя­чо разговаривали. Отец доказывал свое, даже прижимал к груди руки. Игнат подплыл к ним, они замолчали.
     Игнат вылез из воды и задумчиво стал смотреть на дале­кие синие горы, на многочисленные острова.
     -- Катунь-матушка, -- негромко сказал он.
     Степка и отец тоже посмотрели на реку.
     На той стороне на берегу сидела на корточках баба с вы­соко задранной юбкой, колотила вальком по белью; ослепи­тельно белели ее тупые круглые коленки.
     -- Юбку-то опусти маленько, ай! -- крикнул старик.
     Баба подняла голову, посмотрела на Воеводиных и про­должала молотить вальком белье.
     -- Вот халда! -- с возмущением негромко сказал ста­рик. -- Хоть бы хны ей!
     Братья стали одеваться.
     Хмель у Игната прошел. Ему что-то грустно стало.
     -- Чего ты такой? -- спросил Степка, у которого, наобо­рот, было очень хорошее настроение.
     -- Не знаю. Так просто.
     -- Не допил, поэтому, -- пояснил старик. -- Ни два ни полтора получилось.
     -- Черт его знает. Не обращайте внимания. Давайте поси­дим, покурим...
     Сели на теплые камни... Долго молчали, глядя на волны. Солнце село на той стороне, за островами. Трое смотрели на родную реку, думали каждый свое... Игнат присмирел.
     -- Что, Степа? -- негромко сказал он.
     -- Ничего, -- Степка бросил камешек в воду.
     -- Все строгаешь?
     -- Строгаем.
     Игнат тоже бросил в воду камень. Помолчали.
     -- Жена у тебя хорошая, -- сказал Степан. -- Красивая.
     -- Да? -- Игнат оживился, с любопытством, весело по­смотрел на брата. Сказал неопределенно: -- Ничего. Тяте вон не нравится.
     -- Я не сказал, что не нравится, чего ты зря? -- Старик неодобрительно посмотрел на Игната. -- Хорошая женщина. Только, я считаю, шибко фартовая.
     Игнат захохотал.
     -- Ты у нас приблатненный, тять! Ты знаешь, что такое фартовая-то?
     Отец отвернулся к реке, долго молчал -- обиделся. Потом повернулся к Степке и сказал сердито:
     -- Зря ты не поборолся с ним. Ну хоть в ухо стукнитесь?
     -- Вот привязался! -- удивился Степка. -- Ты что?
     -- Заело что-то тятю, -- сказал Игнат. -- Что-то не нра­вится ему.
     -- Что "не нравится"? -- повернулся к нему отец.
     -- Не знаю. На душе у тебя что-то не так, я же вижу.
     -- Ты шибко грамотный стал, прямо спасу никакого нет. Все ты видишь, все понимаешь!
     -- Будет вам! -- сказал Степка. -- Чего взялись? Нашли время...
     -- Да ну его! -- Отец высморкался и полез за кисетом. -- Приехал, расхвастался тут... Подарков навез, подумаешь!
     Игнат даже растерялся.
     -- Тять, да ты что, на самом деле?
     Степан незаметно толкнул его в бок -- "не лезь".
     -- А то -- уехали, на метре там разъезжают!.. "Хорошо живем!" Ну и живите, хрен с вами! Тот дурак молодой -- то­же... Чего ты его сманил туда, Максима-то? Что он там ошивается? Гнать его надо оттуда, а ты подучиваешь, как ему скорей квартиру с сортиром получить. Умник!
     -- Ну и тут тоже -- не рай, -- рассердился и Игнат. -- Что он тут будет делать, молодой парень? Ни выйти никуда...
     -- А Степка что делает?
     -- И Степке, думаю, не сладко... Привык просто. Невели­ка услада -- топором всю жизнь махать.
     -- Дак если уж вы там такие умные стали -- приезжайте, садитесь на машины да работайте. Вон их сколько!.. Город без вас не обедняет, я думаю. И жизнь счас здесь вовсе не та­кая уж захирелая. Самим ее надо делать, а не гоняться за руб­лем сломя голову. Или вы на готовенькое приедете? Трепа­чи!.. Да еще хвастаются приезжают... Подарки везут. Нужны они мне, твои подарки, как гармошка попу. Поп, он с кадилой проживет, а мы без твоих хромовых сапог обойдемся.
     -- Ну тять... я не знаю. Я хотел как лучше...
     -- "Лучше"... Умные люди делом занимаются -- вот это лучше. А ты дурочку валяешь. И не совестно? Сильный, дак иди вон лес валить -- там нуждаются. Кто ее тебе дал, силуш­ку-то? Где ты ее взял?.. Здесь? Здесь и тратить надо. А ты -- хвост дудочкой и завеялся в город: смотрите, какой я силь­ный! Бесстыдник! Дед твой был бы живой, он бы тебе пока­зал силу. Он бы тебя в узелок завязал с твоей силой, хоть и старик был. У него вот была сила! Дак его добром люди споминают, не зря прожил. А ты только людей смешить ездишь по городам. "Культура тела"! Он вот зря не хочет стукнуться с тобой, -- Ермолай показал на Степана, -- а то бы ты улетел со своей культурой тела... в воду вон.
     -- Ну хватит. -- Степан поднялся. -- Тять, пошли домой.
     -- У тебя деньги есть? -- спросил тот.
     -- Есть. Пошли.
     Старик поднялся и не оглядываясь пошел первым по тропке, ведущей к огородам. Игнат и Степан шли сзади.
     -- Чего он? -- Игната не на шутку встревожило настро­ение отца...
     -- Так... Ждал тебя долго. Сейчас пройдет. Песню спой с ним какую-нибудь.
     -- Какую песню? Я их перезабыл все. А ты поешь с ним песни?
     -- Да я ж шутейно. Я сам не знаю, чего он... Пройдет.
     Опять шли огородом друг за другом, молчали. Игнат шел за отцом, смотрел на его сутулую спину.
     -- У него, что, слушай, -- действительно одно плечо ниже или пиджак так идиотски пошит? -- спросил Игнат тихонько.
     Степан посмотрел на отца, пожал плечами.
     -- Не знаю. Что-то не замечал.

     ...Утро. Степан с отцом вкапывали на дворе большой во­ротный столб.
     Подошли плотники с топорами и ножовками за поясами. Поздоровались.
     -- Чего это вы? -- спросил один из плотников. -- С утра пораньше...
     Ермолай нахмурился и ничего не сказал. Степан усмех­нулся.
     -- Братенъ вчера силенку пробовал.
     -- Неужели выдернул? Не может быть...
     Ермолай строго посмотрел на того, кто усомнился.
     -- Может, попробуешь поборешься с ним?
     -- Из меня борец...
     -- Он с женой приехал?
     -- С женой, -- ответил Степан. -- Жена мировая.
     -- Здорово гульнули вчера?
     -- Маленько гульнули, -- хотел соскромничать Ермолай и тут же добавил: -- Ефим Галюшкин на карачках домой ушел. Седня прибежал похмеляться, говорит: все руки вчера отдавили.
     Посмеялись.
     -- Ну-ка, помогите.
     Взялись за столб, подняли насколько можно и всадили в ямку.
     -- Будь здоров, Игнаха, -- сказал при этом один из плот­ников. -- Валяй на здоровье городских силачей, чтоб знали наших.
     Ермолай разгладил бороду.
     -- У его шешнадцать орденов одних, -- сказал он. -- Вче­ра фотокарточку показывал.
     -- Медалей, -- поправил Степан.
     -- Ну -- медалей. Какого-то немца так, говорит, прило­жил -- у того аж в пояснице что-то хрустнуло. Весь в меня, подлец. Я в парнях когда был, одного сосняковского мужика задел, подрались чего-то с ними, -- он весь свой век одним ухом не слышит. А счас вот...
     -- Ну, доделаешь тут, -- сказал Степан. -- Пойду. -- Он пошел в дом за топором.
     -- Красивая, говоришь, жена?
     -- Да им глянется, а мне что?.. Восемьдесят рублишек ух­нули вчера, -- опять вернулся Ермолай к волнующей его теме. -- Было дело.
     -- А где жена-то работает? Тоже циркачка?
     -- А шут ее знает, я не спросил. Ничо, уважительная ба­бенка. Меня -- "папаша", "папаша"... Весь вечер от меня не отходила. Одетая с иголочки. Спят ишо. -- Ермолай кивнул на дом.
     Вышел Степан. Улыбался.
     -- Проснулся. Рассол дует.
     Еще когда мужики только подошли, из дома вышла немая Вера, увидела посторонних, вернулась, надела вчераш­нее дареное платье и прошлась по двору, вроде по делу. По­том ушла в дом, опять сняла его и пошла на работу в своем обычном.
     ...Шли по улице неторопливо. Разговаривали.
     -- Про Москву-то рассказывал? -- все пытали Степана.
     -- Говорил маленько...
     -- А вот чо, правда или нет, говорят, на Кремле-то часы величиной с колесо? -- спросил один невысокий, болезнен­ный на вид мужичок.
     -- Я слыхал -- больше, -- возразил другой.
     -- Дык тогда какую же надо пружину, чтоб они ходили?
     -- Может, они не от пружины ходют. Может, специально движок какой-нибудь есть.
     Немая, которая шла с ними вместе, свернула в переулок. Под селом, из-за гор, вставало огромное солнце. Там и здесь хлопали калитки, выходили на работу. Ночью прошел небольшой дождик. Умытая земля парила под первыми лучами, дышала всей грудью. Идут улицей плотники -- строить.